– - Пораньше, пожалуйста, если б я сам не проснулся. Занятно было бы мне перед тем еще и Сечь вашу осмотреть.

– - И крамный базар тоже?

– - А это что такое?

– - Да это, вишь, "крамницы" (лавки) с "крамом" (товаром). У всякого куреня там своя крамница для собственного обихода.

– - А вольных торговых лавок у вас разве нет?

– - Как не быть: есть у нас там и приезжие гости (купцы) и жиды-шинкари, есть пришлый народ всякого ремесла и мастерства; там же состоят при них и базарные атаманы, и войсковой контаржей, что хранит меры и весы. Больше твоей милости нынче ничего не потребуется?

– - Ничего. Спасибо, голубчик. Можешь идти.

Давно ушел молодик, а Курбский все не мог заснуть, все ворочался на постели: неопределенная участь, ожидавшая Данилу и Гришука (или как там его зовут, если он, в самом деле, дивчина), не давала ему покою.

"Поутру первым делом загляну к ним в пушкарню, спрошу напрямик: что можно для них сделать?" На этом решении Курбский наконец заснул.

Проснулся он от того, что кто-то сильно тормошил его за плечо. Он открыл глаза и увидел перед собой Савку Коваля.

– - Твоя милость хотел еще до церковной службы оглядеться в Сечи и на крамном базаре...

– - Да, да!
– - опомнился разом Курбский, и быстро приподнялся.

Четверть часа спустя, они вместе выходили из дверей.

Во внутреннем коше, как уже упомянуто, находилась, кроме кошевого куреня с пристройками, еще и соборная сечевая церковь. Около колокольни молодой вожатый обратил внимание Курбского на высокий столб с железными кольцами.

– - Знаешь ты, княже, что это за столб?

– - Это -- коновязь, -- отвечал Курбский. Молодик рассмеялся, но тотчас сделался тем серьезнее.

– - Не коней тут привязывают, а воров и убийц.

– - Так это позорный столб!

– - Позорный столб, да... Не дай Бог кому стоять у него!
– - понижая голос, продолжал Коваль.
– - Привяжут тебя, раба Божьего, прочтут решение при всем товаристве, накормят, напоят: "ешь, пей, не хочу", а там всякий казак подойдет, выпьет тоже чашку горилки, а либо меду, возьмет кий, да как хватит тебя со всего маху: "Вот тебе, вражий сын, чтобы вперед не крал, не убивал!"

"А что, как и Данилу, и Гришука ожидает то же?" -- подумал Курбский, и при одной мысли об этом у него мурашки по спине пробежали.

– - Где у вас тут пушкарня?
– - спросил он.

– - А сейчас тут, на сечевой площади.

Они вышли из внутреннего коша на сечевую площадь, которая, особого дня ради, была вся усыпана песком. Курени, числом 38, были расположены на площади широким кругом. Это были огромные избы, совершенно одинакового вида. Позади каждого куреня стояли принадлежавшие к ним скарбницы (амбары для "скарба" казаков), а также небольшие жилья для тех членов куреня, которые прибыли из зимовников только на раду и для которых не оказывалось мест в самом курене. Далее же во все стороны виднелся высокий вал, отовсюду замыкавший Сечь.

– - А вот и пушкарня, -- указал Коваль на стоявшее в ряду куреней каменное здание с решетчатыми окнами.

Курбский направился прямо к пушкарне. У входа на голой земле преудобно расселся вооруженный запорожец, поджав под себя по-турецки ноги и попыхивая люльку. На приветствие Курбского с добрым утром, запорожец оглядел его представительную особу не без некоторого любопытства снизу вверх, потом сверху вниз, но не тронулся с места, не вынул даже изо рта люльки, а кивнул только головой.

– - Ты что же тут, любезный, стережешь, видно?
– - продолжал Курбский.

– - Эге, -- был утвердительный ответ.

– - Вечор вот сдали сюда двух моих людей. Мне бы их повидать.

– - Без пана писаря не токмо я, а и сам пушкарь тебя к ним не впустит.

Этого-то и опасался Курбский. Обратиться к самому Мандрыке значило -- возбудить в нем новые подозрения.

– - Кликнуть тебе пушкаря, что ль?
– - нехотя предложил запорожец, которому, видимо, очень уж трудно было расстаться со своим насиженным местом.

– - Не нужно, сиди, -- сказал Курбский.
– - А что, каково им там.

– - Спроси волка: каково ему на цепи? Данилка и то, как волк, зубами лязгает.

– - А хлопчик?

– - Хлопчик крушит себя, слезами заливается, не ест, не пьет.

– - Но кормить их все же не забыли?

– - Зачем забыть: хлеба и воды нам не жаль. А дойдет дело до киев, так не так еще накормим! На весь век насытим!
– - усмехнулся запорожец.

– - Ну, что же, княже, -- спросил Коваль, -- пойдем дальше?