— Не суетись. На окнах наверняка решетки.

— Не только, — буркнул Платон. — Щитами закрыли. Черт! Кто это такие?

— Думаю, узнаем когда-нибудь. — Валдис наконец осмотрелся, поднял глаза к потолку с лепниной, над ним висела гора хрусталя. — Неплохо кто-то живет. И от него за версту разит голубизной.

Платон тоже осматривался. Комната была не столь уж большая, отделана по высшему разряду, а выдержана в двух тонах — голубом и белом. Голубые обои с белыми каемками, два голубых дивана и кресла с белыми подушками, картины в белых рамах с голубыми далями, белые стойки с полками, на которых стояли голубые и белые вазы. Платон буркнул:

— Безвкусица.

— Зато богато, — невесело усмехнулся Валдис.

Вдруг Платон обнаружил еще одну дверь, быстро пересек комнату, открыл и зло процедил:

— Апартаменты со всеми удобствами, твою… дивизию!

— Что там? — поинтересовался Валдис.

— Туалет и душ.

— Уже хорошо — не в подвал нас засунули на солому, а диваны предоставили. И сортир есть. Ника, ты как?

— Нас сегодня не отпустят?

Она, конечно, хотела услышать обнадеживающие слова, но Валдис был реалист:

— До утра точно не отпустят. И не знаю, что с нами сделают утром.

— Мама с папой с ума сойдут, — дрогнувшим голосом произнесла Ника. — Хоть бы позвонить дали…

— Ага, дадут, — зло проговорил Платон. — Догонят и еще раз дадут. Ты когда-нибудь слышал, чтоб похищали следователей и оперативника?

— Похищали, — пассивно заверил Валдис. — И следователей, и прокуроров, и бизнесменов, и прочих граждан. На этой планете все когда-нибудь уже было.

— Философ, — фыркнул Платон. — Интересно, что им нужно от нас?

— А хрен их знает.

— Мальчики, вам страшно? — спросила Ника, подняв на них безумные глазищи.

— Конечно, — сказал Валдис. — Видишь, я дрожу от страха?

— Твои шутки сейчас неуместны, — бросил ему Платон.

— Разве я шутил? — поднял плечи Валдис, потом вздохнул. — А что ты предлагаешь, головой о стенку биться? Я бы с удовольствием, если бы моя голова пробила стену и мы получили возможность выйти отсюда.

Он встал, подошел к креслу и начал его двигать к дивану.

— Зачем? — озадачился Платон.

— Быстрее уснем, быстрее наступит утро, и мы узнаем, что натворили. Двигай кресла, мы здесь поспим, под ноги подставим кресла. А Ника на том диване…

— Натворили? — встрепенулась она. — В каком смысле?

— Да это я так… к слову… к ситуации, — двигая кресло с Платоном, оправдывался Валдис. — Не обращай внимания на мои слова, у меня же язык, как помело. А это что? — Он подошел к шкафчику, открыл, а там выпивка на любой вкус: — Вот это запас! Вмажем по сто?

— Это же чужое, — робко возразила Ника.

А он нашел рюмки, налил и поднес ей:

— Раз пригласили нас не слишком вежливо, мы имеем право воспользоваться баром без разрешения. Пей, пей. В качестве снотворного.

— Я с вами сопьюсь. — Но рюмку взяла, выдохнула и выпила.

— А теперь ложись, — сказал Валдис, укладывая Нику. — И вспоминай о чем-нибудь хорошем.

Платон накинул на ноги Ники летнюю куртку, потом выпил с Валдисом по две рюмки, после чего и они улеглись. Но сон не шел, правда, они забывались на недолгое время, а ближе к утру бодрствовали, тихо переговариваясь.

Часов в десять все трое напряженно уставились на дверь, так как за нею послышались приближающиеся шаги. По беспорядочной, но твердой поступи стало понятно: идут несколько человек. Ника сидела на диване напротив двери, в ожидании развязки она выпрямила спину и вытянула шею. Валдис с Платоном переместились к ней, первый забросил ногу на ногу, второй положил локти на колени, сцепив пальцы в замок. Повернулся ключ…

Подписав бумаги, Владимир Васильевич отдал их секретарше, а взгляд подарил ей — будто отстегал.

— Я могу идти? — спросила она.

— Иди, — отвернулся он.

Глаза бы не смотрели на позвоночников, ведь и эту устроили по звонку. Дура дурой, на работу ходит, как на тусовку. Волосы в три цвета выкрашены, а цвета — нарочно не придумаешь. И пузо голое. Она открыла дверь, и он не сдержался:

— Стой. — Девушка повернулась с вопросом в глупеньких глазках. — Пупок спрятать. Это вам не бордель, а государственное учреждение. Прокуратура! — Глаза ее стали влажными, а ему похорошело. — И впредь попрошу одеваться от сих, — приставил ребро ладони к горлу, — до сих, — вторую руку опустил вниз. — Иди.