– Я не узнаю тебя, – промолвил один из охранников. Она его тоже не знала, с этим шрамом на лице и твердым взглядом. Как и ожидалось, стражей, назначенных для ее собственной охраны, держали отдельно от остальных, чтобы они не могли трепаться о своих обязанностях.

– О-о-о, – смущенно произнесла Шай, – мне очень жаль, благороднейший. Я назначена только с сегодняшнего утра.

Она покраснела, доставая из кармана небольшой лист плотной бумаги, помеченный печатью и подписью Гаотоны, отлично подделанные без использования воссоздания. Очень удобно, ведь он сам позволил ей помочь с охраной императора, обратившись за советом по улучшению.

Шай прошла внутрь без каких-либо дополнительных вопросов. Первые три комнаты императорских покоев были пусты, а за ними запертая дверь. Ей пришлось прибегнуть к воссозданию и поставить на дверь штамп, сделав ее трухлявой. Она воспользовалась той же печатью, которую применила к своей кровати. Клеймо долго не продержится, но этого и не надо: достаточно пары секунд, чтобы просто пнуть дверь ногой.

Внутри располагалась императорская спальня. То самое место, куда ее привели в день заключения сделки. В комнате не было никого, кроме лежащего на кровати императора. Он бодрствовал, но его взор оставался пустым.

В апартаментах все было по-прежнему. Тихо. И чересчур пахло чистотой. Слишком пусто, безжизненно, как нетронутый лист бумаги.

Шай подошла к краю кровати. Аршаван не смотрел на нее. Его глаза не двигались. Она положила руку ему на плечо. Красивое лицо, хотя он старше ее лет на пятнадцать. По меркам Великих – это не так много, они жили дольше остальных.

Волевое лицо, несмотря на долгое пребывание в постели. Золотые волосы, выступающий подбородок, нос с горбинкой. Великие не были похожи на других, особенно на народ Шай.

– Я знаю твою душу, – тихо промолвила Шай. – Даже лучше, чем ты сам.

Тревогу пока не подняли. Шай ожидала этого в любой момент, но все равно опустилась на колени возле кровати.

– Жаль, что я не знала тебя. Не твою душу, а тебя. Я читала о тебе; я видела твое сердце. Я создала твою душу заново, так хорошо, как только могла. Но это не то же самое, как быть знакомым с кем-то лично, правда?

Не крик ли донесся снаружи, из дальней части дворца?

– Я не прошу многого, – мягко продолжила Шай. – Просто живи. Просто будь. Я сделала, что могла. Пусть этого будет достаточно.

Глубоко вздохнув, она открыла шкатулку, достала знак сущности, нанесла чернила и закатала рукав его рубашки, обнажая плечо.

Шай немного помедлила и опустила печать. Та коснулась плоти и, как всегда, замерла на мгновение. Кожа и мышцы некоторое время сопротивлялись, но потом штамп погрузился еще на дюйм.

Шай повернула печать, окончательно ее закрепила и вытащила. Ярко-красная метка слабо вспыхнула.

Ашраван моргнул.

Шай поднялась и сделала шаг назад, когда он сел и огляделся. Про себя она считала секунды.

– Мои покои, – пробормотал Ашраван. – Что произошло? На нас напали. Я… я был ранен. О, Мать света. Куршина. Она мертва.

Его лицо затмила маска скорби, но через секунду Ашраван взял себя в руки. Он император. Он был темпераментным, но, за исключением приступов ярости, был в состоянии хорошо скрывать свои чувства. Он повернулся к ней, и его живые глаза, которые вновь видели, обратились на нее.

– Кто ты?

Этот вопрос скрутил узел у нее внутри, несмотря на то, что она его ожидала.

– Я своего рода хирург, – ответила Шай. – Вы были тяжело ранены. Я вас исцелила. Однако при этом воспользовалась тем… Что, в вашей культуре, считается немного противным.

– Ты запечатыватель. Ты… Воссоздатель?

– В некотором смысле, – ответила Шай. Он поверит в это, потому что хочет верить. – Это был сложный случай запечатывания. Каждое утро вам придется ставить печать и всегда держать при себе металлическую пластинку, в форме диска… они в шкатулке. Без всего этого, Ашраван, вы умрете.

– Отдай ее мне, – сказал он, протягивая руку к печати.

Она колебалась, хотя сама не знала почему.

– Отдай ее мне, – повторил он более властно.

Шай вложила печать ему в руку.

– Никому не говорите, что здесь произошло, – обратилась она к императору. – Ни страже, ни прислуге. Только ваши арбитры знают, что я сделала.

Крики снаружи становились все громче. Аршаван посмотрел в их сторону.

– Если никому нельзя знать об этом, то тебе лучше уходить. Убегай и никогда не возвращайся, – он перевел взгляд на печать. – Мне следовало бы убить тебя за то, что ты знаешь мой секрет.