— Та-ак, — рассуждал Егор, — старую шахту не откачаем — отвалы выручат. Там Вавила уже промывалку ставит; отвалы ничего не дадут — новая шахта не подведет. Новая шахта промажет… Уф-ф… — страшно стало Егору от мысли, что будет с людьми, если шахту не откачают и отвалы ничего не дадут, и новая шахта мимо золота сядет.

— Сгинем, как Ксюха…

Поговорка про Ксюшу появилась у Егора недавно, но сразу укоренилась, будто с нею родился. И вспоминалась все чаще. Как вернулись в село Камышовку с солдатами, так Егор сразу же — к Борису Лукичу.

— Ксюшу мне позови.

— Нет Ксюши, — ответила Клавдия Петровна. — Ушла наша Ксюша и не знаем куда.

— Ты ее загубил, — наступал Егор на молчащего Бориса Лукича.

— Боже меня упаси. Я, Егор Дмитриевич, сторона. И в драке этой на митинге я ни при чем. Это, честное, слово, Сысой.

Через солдат искал Ксюшу. Нашел след — на пароме через реку переправлялась по дороге на Сысоеву пасеку, а дальше будто на воздух взлетала или в воду нырнула.

— Может, ушла в Рогачево?

И в Рогачево не оказалось. Тогда-то и сказал Егор:

— Сгинула Ксюха…

Вниз по течению Безымянки, у самого русла, горели костры чуть побольше. Тут тоже и ночью и днем строили промывалку под промывку галечных отвалов. Здесь Лушка, Аграфена и все женское население прииска.

Еще больше костры у затопленной шахты, где Жура с ватажкой продолжали делать деревянные трубы, храпки, где непрерывно хлюпали поршни уже спущенных в шахту помп.

И Вавила все больше здесь. Несколько раз за день спускался он вниз и смотрел на уровень. Залило огни-вы. Вода прибывала.

Поднявшись из шахты, брал топор и помогал дяде Журе. Обтесывал жерди для очупов, прожигал в них жигалом дыры. Работал молча, не торопил товарищей, но то, что выбранный управляющий все время с ними, заставляло работать дружнее и аккуратней.

Спустили шестую помпу и снова подручный Журы, держась за канат, перегнувшись над шахтой, крикнул вниз:

— Эй, водомерщик! Как там?

— Погодь малость, пусть качнут. Шахта-то велика.

— Ну?..

— На соломинку прибыла.

Подручный, безнадежно махнув рукой, уселся на опрокинутую тачку.

— Где ж помпам воду осилить, ежели пар с ней, с треклятой, еле-еле справляется.

Дядя Жура устал, спина онемела, и шестая помпа вышла плоше других: воду слабее сосет. Хмурился Жура. Шесть помп стояли по стенам шахты. Двенадцать человек качали очупы, и шесть струй стекали в канаву по желобам. Небольшая река бежит по канаве. Так неужели в шахте вода еще прибывает?

Ноги не гнулись. Как на ходулях подошел к копру Жура и, не выпуская из рук топора, нагнулся над устьем шахты.

— Эй, водомерщик, не спи, тетку твою посолить, мерь хорошенько. Не то…

Дяде Журе казалось, он крикнул громко, сурово, а стоявшие рядом расслышали только: «Эй, водоме-ме-ме-ме…» — и бормотание, как на косачином току. Подручный удивленно взглянул на Журу. Тот на глазах оседал. Веки закрылись, и счастливая улыбка появилась на худом лице Журы, словно он выпил ковш крепкой браги, закусил ее жирным блинком и сейчас, облизав губы, чмокает, как теленок. «Теши с умом», — явственно выкрикнул дядя Жура и качнулся над шахтой.

— Подсобите, он чижелый, — закричал подручный, обхватив Журины плечи.

Вавила и подоспевшие приискатели держали Журу. Склонив голову на плечо, он выкрикнул: «Качай ровней», — и захрапел так сладко, что у подручного от позевоты заболело возле ушей.

— Положим его у костра. — Вавила подхватил спящего Журу за ноги, другие за плечи.

— Сенца постелите, сенца. Под голову надо побольше подбить, чтоб удобнее стало. Ох и спит, ну чисто младенец.

— Совсем мужики без ума, — крикнула прибежавшая с промывки Аграфена. — Человек разопрел от работы, как если б из бани, а они его бух на снег. Да он разоспится — двое суток проспит, не разбудишь. Мы, бабы, не раз отступались будить своих мужиков, посля ночных смен.

На шум прибежал народ с промывки, с новой шахты. Стояли над спящим Журой, вздыхали.

— А как вода в шахте? Убыват хоть малость?

— Ладом не понять.

— Господи, делать-то будем кого? Ну, понесли дядю Журу в тепло.

Но нести не пришлось. Проснулся он так же внезапно, как и уснул. Сел. Удивленно оглядел свои пустые ладони, спросил:

— Топор-то мой где? — и неожиданно рассердился — Робить надо, а они, тетку их, игрушки играть — топор утащили. — Вскочил. Накинулся на парня, заплетавшего черемуховый хомут: — Разуй глаза — в твой хомут кулак не просунешь не то што помпу. Смерь да делай с умом…