2.

Прослышав про бегство управляющего, к шахте пришли все, кто мог: и рабочие второй смены, и их семьи. Ребятишки не шумят, не бегают взапуски, как всегда, а настороженно стоят на сугробах.

Замерло все. Даже пихты, казалось, притихли, даже окрестные горы. Только труба кочегарки дымит как обычно.

Увидев Журу с Вавилой, народ пошел к ним навстречу.

— Кто же платить-то нам станет?

— Робить где будем?

— Харчи где станем брать?

— Как же теперь без хозяина?..

…На приисках Ваницкого золото мыли лишь летом, а зимой вскрывали торфа — пустую породу, лежавшую над песками. Это на открытых работах. На шахтах добывали золотоносные пески и таборили их в кучи, готовя для летней промывки. Ваницкий мог ждать весны — у него были деньги, — а после бегства управляющего на прииске не осталось ни копейки.

— Тише, товарищи, — поднял руку Вавила. И когда вокруг стало тихо, дядя Жура снял шапку и поклонился. Издавна повелось, что с народом говорят, обнажая голову, и начинают с поклона.

— Робята! Товарищи! Как платить, как с харчами быть — это решит комитет. А покамест, робята, робить нам надо, хоть какую копейку добыть. И мерекаю я, значит, управителем выбрать Вавилу. Лучше нам мужика не найти.

Тишина. Лушка стояла, прижавшись спиной к копру, смотрела с тревогой то на Вавилу — справится? Нет? — то на народ: доверят Вавиле?

Егор из середины толпы смотрел Вавиле прямо в глаза и шептал, крутя пальцами перед самым лицом. Видно, примерял Вавилу к должности управляющего, разбирал каждую его черточку и лицо постепенно теплело. И у людей теплели лица.

— Некому боле, — выдохнул, наконец, Егор.

И народ поддержал:

— Конечно, Вавилу…

— Решили!

— Спасибо, товарищи, — Вавила тоже снял шапку и поклонился народу. — Сейчас соберем комитет и решим, как работать. Не расходитесь. Минут через десять сделаем первую раскомандировку на свободную нашу работу. Ур-ра, товарищи!

— Ур-ра-ра-а!

Лушка сорвала с головы полушалок и, взмахнув им, запела:

Лушка славила новую жизнь. Ее голос был еле слышен. Но вот несколько мужских голосов поддержали ее, вступили рядом стоявшие товарки, и свободная песнь, как клятва, зазвучала у шахты.

Пели все, даже ребятня приутихла и пела, сняв шапки, как раньше снимали их на молебнах. Кто не знал слов, тот пытался тянуть мотив. Кто не знал мотива, — а таких большинство, — тоже пел, потому что нельзя не петь, когда песня — клятва, когда этой клятвой начинается первый день новой жизни.

Кончили петь. Вавила по-хозяйски, ревниво оглядел невысокий копер, провисший канат, лошаденок, впряженных в водило подъема. Смотрел по-новому, теперь до всего есть дело.

«Надо будет канат проверить, — подумал он. — Изношен, может и оборваться. — Оглядел крепь и решил, что тонка. — Надо сейчас же сказать, чтоб привезли крепь потолще, попрочнее. Денег нет. Промывалку надо пускать. Это значит канаву копать для воды… Строить тепляк…»

Не успел до конца додумать, как ставить тепляк для зимней промывки, от шахты раздался испуганный крик:

— Вавила-а, сюда-a! Насос не качат! Шахту вода затопляет…

— Не может быть!

Прежде всего — забежал в кочегарку. Пузатый зеленый^ локомобиль дышал жаром. Спросил кочегара:

— Как у тебя тут? Шахту топит!

— Давление ладное, не должно бы топить, — забрав молоток и гаечные ключи, кочегар выбежал с Вавилой за дверь. Вентиль крутнул. — И тут все в порядке. Вишь, как валит из трубы отработанный пар. Значит, донка работает в полную силу. Вечно они там орут: топит, топит, а спустишься — все как надо. Даже лезть неохота.

— Все же пойдем…

— Пойдем. Только теперь, Вавила, власть наша и надо таких, что орут без толку, малость прижать, а то чуть што — кочегар виноват. Обидно. Ей-ей.

Бадейный подъем не работал, и в шахту спускались по деревянным обледенелым шпилькам, вбитым в крепь. Сразу же — духота, запах гниющего леса, тяжелый туман и сквозь него, потухающим крохотным угольком, виден огонек жировушки. До дна шахты десяток аршин, а лезешь по скользким шпилькам — и кажется шахта без дна.

— Кочегара скорее, — кричали снизу.

— Идем, — ответил Вавила.

— Сторожись, тут вода по колено. Вставай на бревно.

Бревно осклизлое. Вавила оступился, сорвался, и вода полилась в голенища сапог. «Вот и крещенье», — подумал Вавила.