— Та-ак. — Горев прошелся по горнице. Щеголеватый. Усы колечком. На буроватом английском френче орден Станислава. — Та-ак, Валерий Аркадьевич, ваше желание для меня значит много, но… Как же иначе мы будем с вами устанавливать здесь новый порядок? Ума не приложу. Честное слово.

— Царя нет. Бог как-то не в моде. Чернь, Валерий Аркадьевич, перестала бояться и прииски ваши сделала общественным достоянием, как базарную девку. Н-нет, без порки никак нельзя.

— И все же, Николай Михайлович, я очень прошу. Это, понимаете, унижение человека.

Забыв, что он в поддевке, в смазных сапогах, стукнул каблуками, ожидая услышать бодрящий звон шпор. Ничего не услышал.

— Вы настаиваете на исполнении вашей просьбы, Валерий Аркадьевич?

— Решительно, ротмистр. Я в этом вижу залог…

— Прекрасно, Валерий Аркадьевич, принимайте командование отрядом.

Валерий не ожидал такого афронта. Командовать отрядом, конечно, не трудно, но… устанавливать новый порядок, обеспечивать возврат приисков и отвечать перед отцом… Валерий решительно замотал головой.

— Господин ротмистр, неужели нельзя без порки?

— Теоретически возможно… — заиграл темляком ротмистр, — Но практически…

Он издевался над беспомощностью либерала Валерия.

— М-мда. — Валерий отошел к окну. На дороге стояли шесть скамей, как шесть безголовых зверей, вокруг — угрюмо молчавший народ. Солдаты пригнали сюда рогачевцев.

18.

Улица села пустынна: ни ребятишек не видно, ни греющихся на — солнышке стариков и старух, ни расторопных хозяек, спешащих к реке с бадейками на коромыслах.

Маленький, хилый солдат, в фуражке, закрывавшей глаза, гнал перед собой новоселов. Человек пятнадцать. Увидев выходившую из переулка Ксюшу, он крикнул ей:

— А ну, марш вместе с ними на сход. Расползлись по селу, как воши по гашнику, а ты их упрашивай, собирай. А ну, марш вперед, — и подбодрил прикладом винтовки между лопатками. Не сильно, а так, для порядка. — Ишь, оскалилась, тигра амурская. Иди, иди, а то вот как двину прикладом промеж ушов, так и жить начхать, — и осклабился собственной шутке. — Велено на сход всех собрать, а они упираются.

С детства знакомая улица. Тут стояла изба Арины. Остались только труба да черные головешки. Вон Тришкина изба, а впереди дом Кузьмы под железной крышей. Напротив скамьи стоят. И народ безмолвный, как заводь. Так же тихо подходили новые настороженные люди и сразу старались потеряться в толпе.

Ксюша тоже неслышно вошла в толпу.

Ворота Устинова двора настежь. От амбаров идет солдат с бельмом на глазу.

«Сысой?» — заглушая рвущийся крик, Ксюша прикрыла рот ладошкой, и сердце застучало громко и часто, как стучит в опустевшем осеннем лесу черный дятел-желна.

Сысой шел в погонах, с лицом, искаженным злорадством. Он с силой, рывками тянул за собой Устина с веревкой на шее. Веревкой потоньше связаны руки. Лицо у Устина распухло, в крови. Пройдя шаг или два, Сысой рывком подтягивал к себе пленника за веревку и без размаха, тычком бил его по лицу.

— П-предатель… такую твою… Совесть забыл!.. Продал меня!..

Голова Устина запрокидывалась и широкая борода закрывала лицо.

Новый удар.

— Где Ксюха? С коммунарами ее нет… Врешь ты все! Прячешь? Р-разбойник… — новый удар. — Где Ксюха, я спрашиваю?

На крыльце лавки стояли Кузьма и Февронья, бледные, оба в черном, как на молитве в страстной четверг. Не хотел Кузьма выходить, да Горев прикрикнул утром:

— Всех сгоняют на площадь, а тебе что, особое приглашение? Ты здесь вместо попа? Отлично. Встань на крыльцо и благославляй на подвиги русское воинство.

Дрожали колени. Держась левой рукой за перила, Кузьма правой крестил толпу, скамейки, солдат. Увидел Устина на веревке, с разбитым лицом и лязгнул зубами, а размашистый, благолепный крест, которым Кузьма крестил паству, скособочился, сжался.

«А ежели и меня так?.. Не должно. Небось офицер-то у меня остановился и рычал не особо».

Успокоился малость.

Из амбаров выводили коммунаров и приискателей: Веру, Кондратия Григорьевича на костылях, дядю Журу, Лушку, Кирюху. Одежда на многих порвана… Лица в кровоподтеках. Стон прошел по толпе. Старуха с ново-сельского края увидела сына и бухнулась на колени недалеко от Ксюши, заломила в отчаянии руки:

— Николушка, за что они тебя так?..

Ксюша не искала ответа «за что?» Она не старалась даже понять, кто эти люди, пришедшие вместе с Сысоем, уничтожившие усадьбу коммуны, избившие коммунаров и приискателей, она мучительно думала: как помочь? Что можно сделать сейчас? Понимала главное: оставшись на свободе, можно чем-то помочь друзьям. Значит, нужно пока затаиться, заглушить в себе рвущийся крик.