— Вы вправе не верить, подозревать меня в стачке с преступниками и еще черт знает в чем, но поверьте лучшему юристу России, честнейшей души человеку Анатолию Федоровичу Кони. Он человек неподкупнейший. Он, вопреки воле самого императора, огласил оправдательный приговор Вере Засулич, стрелявшей в петроградского губернатора Трепова. Так вот, жила в Петербурге чиновничья семья и была в ней красавица дочь. И жил в Петербурге богатый старик, любитель клубнички — молоденьких девушек, сохраняющих признаки девства. Папаша-чиновник и предложил старичку свою красавицу дочку в аренду на ночь за десять тысяч рублей. Ей было семнадцать лет. Дочь в слезы. Девушка влюблена, у нее жених, а отец наступает.

— Это не выдумка?

— Даю вам честное слово. В тот самый вечер, когда, глотая слюнки, старичок ждал девушку, она ушла из дому и вернулась только под утро, принесла отцу деньги, пришла к себе в комнату и застрелилась. Были слухи, что она провела эту ночь в казарме, а врачебный осмотр показал, что она в роковую ночь была… как бы сказать… любовницей десятков мужчин. Это дело вел Кони. Как человек, он винил и отца, и этого сластолюбивого старикашку, но как прокурор никого обвинить не сумел. Негодуя, он передал дело в судебную палату — высший орган Петербургского судебного округа — и палата прекратила дело за отсутствием состава преступления. А вы хотите, чтоб я, провинциальный прокурор, сделал то, что оказалось не под силу несравненному Кони.

Выйдя от прокурора, Борис Лукич едва различал дорогу. Двое голоногих мальчишек катили обруч от бочки, а черная собачонка с лаем бегала от одного к другому и пыталась поймать за голые икры. Парень-стекольщик стоял у подслеповатого домика в три окна и раскладывал на завалинке инструмент: доску, линейку, алмаз. Дородная кухарка с коромыслом на широких плечах прошла мимо. С надеждой стрельнула глазами в сторону Бориса Лукича и отвернулась.

В другое время Борис Лукич не преминул бы улыбнуться аппетитной кухарочке, но сейчас он мысленно еще продолжал спор с прокурором.

«У министра юстиции нет времени для пересмотра царских законов о защите прав человека, а время для издания законов о репрессиях против крестьян нашлось! Оказывается, только Учредительное собрание имеет право изменить принципиальные законы России. Издать закон, запрещающий торговлю людьми, — это слишком принципиально для министерства, а смертная казнь на фронте — это такая мелочь, такая частность, что ее можно ввести, не дожидаясь Учредительного собрания? Н-нет, батенька мой, вы не эсер. Вы бездушный бюрократ. Но, слава богу, у нас республика, у нас есть партия социалистов-революционеров. Наша партия не таких заставляла одуматься…»

Борис Лукич решительно повернул на главную улицу, где в бывшем губернаторском доме, напротив Совдепа, помещался губернский комитет эсеровской партии. Там, в губернаторской спальне, находится кабинет председателя комитета. В обширном губернаторском кабинете расположились: секретарь, агитаторы, уполномоченные различных учреждений и общественных групп. Здесь вечно толпился народ, но говорили интеллигентно, вполголоса и на вы, не то что в Совдепе напротив, где суета, сизые ленты табачного дыма, стук прикладов и не редкость крепкое словцо.

В эсеровском комитете с трудом, но все-таки сохраняют необходимую респектабельность: натирают паркет.

Здесь даже разносят посетителям чай в настоящих стеклянных стаканах, а не в кружках из жести.

Бориса Лукича уважали в губернском комитете. Когда он вошел, раздались приветствия, его приглашали присесть, засыпали вопросами о видах на урожай, о росте влияния эсеровской партии на селе.

Высокая секретарша в синем платье классной наставницы подняла глаза от бумаг, сняла с тонкого носа пенсне и повелительно проговорила вполголоса:

— Тише, товарищи. Борис Лукич, вас очень ждет председатель. Несколько дней уже ждет.

— Мне бы нужно срочно увидеть Евгению Грюн.

— Товарищ Грюн в губернии, на митингах. В городе будет дней через десять… — и повторила с нажимом — Председатель не любит ждать долго. Идите, голубчик, скорее.

В председательском кабинете стояли кресла из белого дерева с золотыми каемками, и с сидениями из голубого атласа. Увидишь их и говорить начинаешь тише, и слова в разговоре подбираешь особые. Здесь, в кабинете, творилась история и, заходя сюда, Борис Лукич всегда испытывал ощущение приподнятой взволнованности. Отсюда исходили приказы, смысл которых Борису Лукичу порой был даже неясен, но он выполнял их.

Сегодня буря негодования против судей, против бесправия человека прорвала обычную сдержанность.

— Здравствуйте, — начал Борис Лукич, заходя в кабинет. — Я к вам пришел по поводу беззакония…

— Знаю, — оборвал его председатель, плечистый, высокий, широколицый. Он поднялся из-за стола, пожал Борису Лукичу руку и горой навис над его головой. — Садись. И первые вопросы задам я. Какой бес тебя укусил и ты сцепился с попом из-за какой-то там рыбы?

— Не рыбы, товарищ председатель, а из-за людей, из-за крестьян. Отец Константин попрал человеческие права, а мы члены крестьянской партии…