— Я сам на дню десять раз Лушку вижу. Идем-ка к косцам.

Шел осторожно, стараясь не ступать на валки кошенины, Пахла она одуряюще медом, подвядшей клубникой и еще чем-то домашним. Нюхнешь — и тоска по дому сильнее.

В дальнем углу поляны два косца натужно били литовками подсохшую траву. «Коси коса, пока роса, — говорят в народе, и добавляют — Роса долой, коса домой». Подсохнет роса и трава становится жесткой, как прутья, сил против прежнего надо вдвое.

На соседних покосах косари убрались в шалаши, в холодок: кто дремлет, кто тянет с хлебушком квас, а тут продолжают косить в самый жар. Опоздали с покосом и стараются наверстать.

Взлетала литовка, проносилась над самой землей и со змеиным шипом врезалась в траву. Вавила нагнал косцов и окликнул Ульяну почтительно:

— Здравствуй, сестра. Мне бы Иннокентия, комитетчика.

— Зачем его вам? — с тревогой взглянула в сторону табора, где незнакомый старик склонился над зыбкой сына, и продолжала косить.

— По делу, сестра.

На степи, куда ни взгляни, барсучьими шапками стоят копны сена, стога, а здесь еще валят траву. И понятна тоскливая напряженность в голубых глазах Ульяны: снова по делу, а трава пусть стоит?

Подошел Вавила к хозяину, поздоровался.

— Ты, говорят, член здешнего Комитета содействия Временному правительству?

Плечи заходили быстрее, размахи литовки все шире.

— Чего тебе надо?

Невысок, суховат Иннокентий… Скособочен вправо, Как воз с поломанной осью. А глаза добрые, со смешинкой.

Вавила хотел достать из кармана мандат городского Совета, но раздумал — тут, видно, нужен другой мандат. Положил на землю котомку, поплевал на Ладони, потер их и потянулся к литовке хозяина.

— Дай, размахнусь.

— Погодь цапать. Ишь, в плечах-то медведь, запустишь литовку в землю, Порвешь, а она денег стоит. Тебе баловство, а я потом майся.

— А если всерьез?

— Мне платить нечем.

— Мне за баловство — тоже, — и вдруг рассмеялись.

— Бери тогда запасную. Вон стоит воткнута, видишь?

Хозяйка поощрительно улыбнулась, увидя, как ловко Вавила ухватил косовище.

— Э-эх… — Размахнулся.

«Вж-жик, — зашипела литовка. И земля под прокосом, как щека после бритвы.

— Ловко косишь.

— Вырос в деревне.

После нескольких взмахов Вавила крикнул Егору:

— Эй, хватит тебе забавляться с младенцем. — Сказал с нажимом. — Надо размяться нам. Надо!

Хозяин шел впереди. Взмокла рубаха. Трудно ему, но размахи все шире. Траву забирает на всю литовку. Взмахнет раз десяток и оглянется мельком: не скис гость? Куда там, на пятки без малого наступает. Ишь, черт двужильный. И траву кладет ровно, Э-эх, поднажмем!

И Вавила решает: что ж, поднажмем. Реже становятся взмахи, но литовка идет прокосней, после каждого, взмаха ложится на землю охапка спелой, пахучей травы.

Солнце палит, как ошалелое. Рубаха огнем жжет плечи Вавилы. Воздуха, кажется, стало меньше и он шершавый какой-то. Но пахнет!.. Будто хлебы пекут вокруг — не дрожжевые, нет, те не пахнут по-настоящему, а в домашние хлебы, подовые, на опаре, посыпанные для духовитости тмином.

Эх, была бы трава чуть помягче и устали не было б. Не косишь — на лодке плывешь, и в руках не литовка, а весла, и вокруг не трава, а тихая, голубая, прозрачная водная гладь. До чего хорошо!

И можно не думать о митингах, об этих, черт бы их взял, эсерах, захвативших сейчас деревню. Коси и коси…

— Размяться… Крыльца заныли, а ему все размяться, — ворчал Егор. Он шел последним. — Ему што… Молодой… А я сорок годиков как разминаюсь, глаза на лоб лезут.

В горле хрипит, как в дырявой сопилке, и сердце зашлось. Но Егор старается не отстать.

«Хватит, однако… Солнце того уж… к закату пошло. Ба-а! Никак подбивают траву да на новый заход. С меня бы, пожалуй, будя…»

Но стыдно отстать, и Егор заворачивал на новый прокос. Шел и взмахи считал. Не те, что сделал, — их считать незачем, — те, что остались.

— С сотню… с полета… Десятка три… Шабаш! — казалось, земля сама поднимается, чтоб способнее было упасть на нее и лежать. Десяток взмахов осталось… слава те, боже. Ах мать честна, никак подбивают траву да на новый заход!

Как сквозь сон доносился Вавилов голос:

— Егор Дмитриевич, присядь, отдохни…

— Ты еще мамкину титьку сосал, а я уж косил ее, травушку родную. А ну-ка, пусти меня наперед…

Взмах, второй — и слеза застелила глаза. «И в кого я такой гоношистый. Сказал же Вавила: «Присядь». Ну и сидел бы, а теперь хошь не хошь, а маши до конца».