— Так везде?

— Мне кажется, да. Во всяком случае, ни один наш функционер, ни один уездный комитет не сообщают иначе. Конечно, везде есть оппозиционное меньшинство.

— Грош цена вашим функционерам и уездным комитетам. Вот прочтите. Телеграмма из Баянкуля. Организован нелегальный рабочий комитет. В телеграммах из Камышовки и Богомдарованного обратите внимание на чрезвычайно опасные политические требования.

— Но это же просто группки экстремистов…

— На Богомдарованном они вышвырнули управляющего с прииска и было их… я думаю, все приложили к этому руку. В Камышовке за резолюцию Совета, обратите внимание Совета, о разделе земли, о недоверии правительству голосовало свыше восьмидесяти процентов. Ваше так называемое оппозиционное меньшинство не дает коров моим заготовительным конторам, а это значит — осенью я должен платить за мясо в полтора-два раза дороже. Обратите внимание на рост политических требований. Сколько денег я просаживаю в вашу шарашкину партию?

— Аркадий Илларионович, оскорбляйте меня, но не трогайте великую партию.

— Пузыритесь? Но и субсидии от меня вы будете получать в соответствии с конъюнктурой в деревне и на моих приисках, настоящей конъюнктурой, не дутой вашими комитетами. Сократятся заготовки в конторах — сократятся и субсидии; забастуют рабочие на руднике — просите субсидию в стачечном комитете. Где Евгения Грюн?

— Все еще в селах, на митингах.

— Очень жаль. Она единственно светлая голова в комитете. Мне надо ее увидеть. А пока… надеюсь вы сообщите мне, какие меры вы собираетесь принимать. Поймите, мы теряем массы, и конъюнктура в селах хуже некуда. Кстати, вы не читали Маркса? Очень рекомендую снова прочесть, и надеюсь в среду… часа так в два-три вы мне сообщите, что предпринимаете для выправления дел. А функционеров ваших гоните немедленно, пока они не загубили все дело. И, видимо, мне придется самому принять меры для охраны своих интересов.

И еще, дорогой Викентий Александрович, примите к сведению. Некоторое время назад я имел разговор с Керенским. Он был моим адвокатом, и наши добрые отношения до сих пор сохраняются. Я сказал ему, что вынужден отступать перед рабочими, перед крестьянами, что в силу правительства веры нет. Александр Федорович сказал, что на этих днях правительство примет эсктраординарные меры. И добавил: армия ненадежна и для спасения России от большевистской заразы необходимо сплочение всех сил, от меньшевиков и эсеров до пуришкевичей, Марковых и мещерских. До скорого свидания, Викентий Александрович, пока я вынужден защищаться сам! — И позвал секретаря.

— Пошлите ко мне Сысоя Козулина.

10.

В тот вечер, запыленный, уставший, сменив по дороге на постоялых дворах двух лошадей, Сысой добрался до заимки, стоявшей неподалеку от тракта. Хозяин хорошо знал Сысоя и молча указал на сеновал.

— Ротмистр Горев… Ротмистр Горев, — будил Сысой лежавшего на сене заросшего, небритого человека в грязной рубахе. — Ротмистр Горев…

— А? — тот вскочил на колени и сунул руку в карман. Но, узнав Сысоя, снова опустился на сено. — Ты, остолоп, какое имеешь право меня будить? Мало учили тебя в участках?

— Вам письмо от Аркадия Илларионовича…

— Так сразу и говори, недотепа. Давай.

Распечатав конверт, долго читал, перечитывал, кряхтел, чесал волосатую грудь и недоуменно поглядывал на Сысоя. А тот легонько хлестал прутиком по голенищам сапог и насвистывал песенку про златые горы.

«Здорово получилось. Наорал. Высрамил. А теперь сидит и кукиш целует», — Сысой искоса поглядывал на Горева и наслаждался его обескураженным видом. Молчание затянулось, но уж во всяком случае Сысой не нарушит его. Пусть ротмистр сам начинает.

И Горев был вынужден начать. Прежде всего он натянул на голые ноги сапоги, подпоясал рубашку тоненьким ремешком, спросил:

— Ты… Простите, вы знакомы с письмом?

— А как же… — бж-жик прутиком по голенищу. — Перед тем как письмо запечатать, Аркадий Илларионыч велел на память все выучить.

— М-мда… И что же я должен делать?

Снова молчание. Каждой минутой проволочки Сысой мстит за недавние окрики.

— Вы… ротмистр Горев… — говорит он, растягивая слова для важности, как это делает сам Ваницкий, — поступаете в мое подчинение.

— Распоряжение, черт возьми.

— Подчинение, ротмистр… и без всяких чертей. В баню сходите, а то от вас несет, как от козла. Сапоги снимите, не то по сапогам вас сразу признают за офицера. Оденьтесь под крестьянина. Возьмите у хозяина лошадь с седлом и покажите усердие… Я умею ценить усердие в людях. Соберите человек тридцать старых жандармов, шпиков, городовых, тюремных надзирателей. Они же сотнями были у вас в подчинении, и как можно скорее приведите их в село Камышовку, в контору господина Ваницкого. Да не строем ведите, а по одному. В крестьянской одежде. Там я вас буду ждать. Поняли?

— Понял, конечно.

— Выезжайте в ночь.

Конечно, не следовало говорить таким тоном, но и проучить ротмистра не мешает. Ишь, стоит, как вареный рак, и глазами хлопает. Еще бы смирно скомандовать, вот был бы смех.

— Все поняли, ротмистр? Да смотрите не перепутайте чего-нибудь. Аркадий Илларионович гневаться будет так, что лучше на дно морское сгинуть.

— Денег надо.

— Знаю. Вот на первый случай две сотенных. И не забудьте, уезжаете в ночь.