«Завтра же уезжаю в штаб, — подумал Валерий, — и подаю рапорт об отчислении в маршевую роту».

Кто-то рядом сказал со злобой:

— Ишь, завертели задами, воители на перине, прости меня, господи.

Как ударил кто-то Валерия. Он руку поднял, чтоб ответить сказавшему грубость, но слишком много народу на тротуаре, разве найдешь, кто сказал — уходившие ударницы действительно вертели задами. Что-то циничное, грубое, порочащее женщину было в этой картине, и девушка с печальным лицом утратила чарующую загадочность, жертвенность, и осталось только ощущение чего-то непристойного, о чем говорилось в офицерских курилках.

Валерий пошел прочь от дома. Ему хотелось побыть одному и разобраться в ворохе своих ощущений.

4.

Город раскинулся по дну и бортам большой получащи, открытой к реке, той самой реке, что в горах принимает в себя быстроструйную Аксу.

Центр города шумен. По тротуарам идет говорливый народ, по булыжной мостовой цокают подковы лошадей и громыхают железные ободья тяжелых телег. Поднимется ветер и закрутит над мостовой смерч из окурков, обрывков афиш, подсолнечной шелухи.

Окраины чисты и тихи. Поросшие травой улочки взбегают на горку. Оттуда видна вся ширь могучей реки: плывущие пароходы, плоты, зеленая кромка соснового бора в заречье и белая архиерейская дача меж соснами, сизая дымка тайги до самого горизонта.

За городским базаром Валерий поднялся на гору. Он с любопытством оглядывал улицы с черемухой и рябиной в палисадниках, гусей, пасшихся возле дороги, жирных свиней, хрюкавших под заборами. Дома деревянные, из кондового леса. Резные карнизы — черное многослойное кружево. Из ниток плели их? Из дерева резали?

Из заречья пахнуло смолевым настоем бора.

«Как у отца получается просто. То — боже царя храни, то — Николай ничтожество, то правда превыше всего, то у каждого своя правда и вся Вселенная изменяется по его заказу».

Сознание собственной честности примирило Валерия с жизнью, но наполнило душу щемящей тоской. О фронте как-то забылось.

Иметь бы друга, рассказать ему о сомнениях, услышать доброе слово. И тут вспомнился дом с тенистым садиком, где весной в цветущих рябинах поют соловьи-красношейки. В нем живет учитель Кондратий Григорьевич. Когда гимназисты шумели, другие педагоги кричали: «Валерий Ваницкий — из класса и останетесь без обеда!» Кондратий Григорьевич только щурился — и класс притихал. За доброту и уютность гимназисты звали его Станционным смотрителем, а вечерами любили приходить к нему на квартиру.

Иногда Кондратий Григорьевич вдруг начинал «токовать», как говорили в гимназии. Поднявши на лоб очки, он рассказывал такое, чего нет в учебниках. Наполеон из великого полководца, гения, полубога превращался в тщеславного деспота, маньяка, сидящего в пустой палатке и вымаливающего совета у красного карлика-привидения. В битве в Цусимском проливе терпела поражение не только бездарность адмирала Рождественского, а русская промышленность, не сумевшая дать флоту взрывчатку — шимозу, что рвала, зажигала и топила русские корабли.

Дома Кондратий Григорьевич больше слушал. Лишь когда спор уводил гимназистов в сторону, вставал из-за стола и подходил к стеллажу — у него стеллажи во всех комнатах.

— Одну минуточку, господа, — почти не глядя находил нужную книгу. — Если не ошибаюсь, на странице сто восемьдесят четвертой вы найдете нужный ответ.

В углу, у окна, стоял мягкий диванчик, обтянутый коричневым шелком, с гнутыми ножками, неизвестно какого стиля. Он походил на сеттера, и Валерию частенько казалось, стоит погромче заговорить — и диванчик залает, затопает. На этом диванчике обычно сидела угловатая гимназистка с большими голубыми глазами и русой косой ниже пояса. Сбросив домашние туфли и поджав под себя ноги, Вера обычно читала. При виде Валерия — он всегда приходил раньше всех — чуть приметно краснела, опускала ноги с дивана, одергивала подол коричневого гимназического платья и спрашивала:

— Вам чаю, Валерий Аркадьевич?

Налив чаю, Вера садилась за стол напротив и, подперев подбородок маленьким кулачком, внимательно слушала его, поощрительно улыбалась, а иногда рассказывала свое.

— Я тоже даже во сне вижу джунгли, Валерий Аркадьевич. На земле полумрак, а на лианах сидит много красивых птиц и мартышек. Вы счастливый, Валерий Аркадьевич, — вздыхала Вера, — вы мужчина, вам доступны путешествия в дальние страны… Я часто вижу вечные льды и в них раздавленный остов «Жанетты». Скажите мне совсем, совсем откровенно, вы сильно мечтаете о подвиге?

На улицах гимназистки частенько провожали Валерия взглядом. Стройный, сильный юноша давно был уверен, что рожден для великих дел, но только отец и Вера напоминали ему об этом. Не это ли тянуло Валерия в маленький домик?

Как-то Валерий не был несколько дней, и Вера, встретив его, как обычно, вопросом о чае, добавила, улыбнувшись лукаво:

— Я думала, вы вернетесь с тигровыми шкурами… А то как-то воскликнула огорченно:

— Когда наконец вы прочтете «Овода» и Кравчинского?

Даже чуть с превосходством сказала. Но через несколько дней, когда родители провожали Валерия в военную школу, Вера тоже пришла на вокзал. Стояла в сторонке, очень строгая в своем гимназическом платье. Тронулся поезд, она издали помахала Валерию букетиком полевых цветов.