Когда-то Ирак делился на сатрапии. Легенда повествует о жестоком правителе, чья ненависть к народу могла поспорить лишь с ответным чувством. И вот однажды в разгар праздника занемогшего тирана с великой поспешностью унесли во дворец. Город тихо ждал вестей, и вот за глухими стенами раздались стенания и вопли. Толпы хлынули на площадь. «Тиран умер, хвала Аллаху!» Распахнулись ворота, и все увидели ненавистного карлика – он сладко щурился, прикидывая, на сколько голов потянет его невинный розыгрыш. Или вот персидский царь Ксеркс сравнял Вавилон с землей – вы спросите зачем? Чтобы десять тысяч солдат Александра Македонского два месяца убирали за Ксерксом мусор. Шестьсот тысяч человекодней, отданных приобщению к культурным ценностям. Размах! С тех пор как упразднили сатрапии, слабину дала восточная деспотия, умирают вековые традиции. Хотя нет-нет да напомнят о себе красивым росчерком: то курдам вставят фитиль, то в гражданский самолет бомбу подложат. Но все украдочкой да с оглядочкой. Уходит поэзия Зла, остаются пластиковые мешки, уложенные в морге правильными рядами.

«Я сомневаюсь, что разлитие желчи способствует творческому процессу». «Тебе виднее. Глисты и пауки – это ведь твоих рук дело».

Тео брел, зажатый потными, завшивевшими людьми, и – спал. Перед привалом его расталкивали. Это был хадж. До поры толпа двигалась единым потоком, но скоро он раздвоится: один рукав уйдет на Кербелу, главная же река потечет дальше, затопит Неджеф и окрестности и, спокойная, обмелевшая, докатится до Мекки и Медины. Тео спал, не слыша ни мелких ссор, ни крутых разборок. Все чувства в нем притупились. Кровь, жестокости, смерть – бесконечные вариации на одну тему. Спать, спать…

(Господи, неужели тебе Голды мало?)

Он очнулся как от толчка. Его отнесло людским потоком к обочине. В небо уходила скала с рельефами воинов и сказочных грифонов, над которыми парила гордая фигура царя, ногой попирающего поверженного врага. Рядом другие пленники, сбившиеся в круг, с обрывком веревки на шее.

Объявляет царь Дарий:

«Ты, который в грядущие дни

увидишь эту надпись,

ничего не разрушай и не трогай,

сохрани все как есть».

Если человека попросили «сохранить все как есть», можно не сомневаться, что он камня на камне не оставил, а значит, не стоило делать крюк, чтобы увидеть развалины некогда прекрасного города с его башней-зиккуратом и висячими садами Семирамиды и стреловидной улицей, которую даже гигантские крылатые львы не уберегли для будущих поколений. «И поселятся там степные звери с шакалами, и будут жить на этой земле страусы, и не будет обитаема и населяема в роды родов». Сбылось по реченному, и отвращается взор от праха и тлена. Другое дело – одинокий голос. Властно зовет он, и нельзя не идти, ибо близится минута великого искушения, когда в самой истовой вере начинает прорастать зерно безверия. Не спать, не спать!

Парило. Зловоние становилось нестерпимым. Глупцы! Они везут своих покойников из Ирана, Афганистана, Индии, везут неделями под палящим солнцем, и все затем, чтобы похоронить их рядом с гробницей Али или Хусейна. Как будто пропуск в рай выписывают в Неджефе или Кербеле. Безумцы, они и для мертвых ищут протекции. Но что тогда сказать о властях, называющих погребальную индустрию средством оздоровления экономики?

Весной ожидают наводнений. В Эд-Дивании он открыл газету и прочел о плачевном состоянии инженерных сооружений на Евфрате. В заметке «И разверзнутся хляби небесные» анонимный автор как бы между прочим сообщал, что в 621-м году после прорыва ветхой плотины персидский царь велел распять за нерадивость сотню рабов. Имеющий уши да услышит.

Его пригласили к костру местные рыбаки. Обглодав до костей продымленные, черные от копоти куски, он остался с заостренным колышком – и вдруг отшвырнул его как жабу, ничего не успев понять…

(Кровь на острие – видите?)

Он отвернулся, борясь с подступившей тошнотой. К счастью, никому до него не было дела.

В то утро, вспоминал потом подпасок, Иаков был не в своей тарелке. Дочь, принесшую ему еду, против обыкновения не приласкал. Домашнюю лепешку, сказав, что сырая, выбросил, а жену выругал. Разозлился он, вроде бы, прочитав записку от Гиты. Овец, сказал, погоним сегодня в распадок, но когда уже собрались, переменил решение. Подпаску велел идти в распадок, а сам с частью гурта двинулся к Черной балке. Мальчика это удивило: трава там чахлая и склоны крутоваты, только ноги ломать. Однако спорить он не стал. Часам к восьми он пригнал стадо обратно, но Иакова еще не было. Не пришел он и в девять. А около десяти его собака пригнала отару. Подпасок почуял неладное, вот только на ночь глядя выходить не решился. А на рассвете, по дороге в балку, он встретил подводу табачника, и тот довез его до места. Вот и вся история. В восьмом часу Гиту разбудил стук в окно. В ту ночь, как ни странно, она спала крепко. «Не могла ее добудиться», – рассказывала потом соседка. Когда Гита наконец вскочила, то сразу все поняла и через минуту уже сидела в таратайке. Табачник правил лошадью молча, словно язык проглотил. По дороге их обогнали две машины, полицейская и «скорая».

До костей пробирают ночи в Сирийской пустыне. В палатке арабов-кочевников, освещенной вонючим кизяком, за занавеской, отделявшей их от мужчин, жались друг к дружке жены Абдуллы. Ту, что размочила для Тео в воде створоженный катыш, звали Бесим. В гареме она была третьей – досталась по наследству младшему брату после гибели старшего. С детьми в придачу. Тео отпивал прокисшее молоко, отчего делалось совсем зябко, и вдруг проваливался в забытье, из которого его выводили азартные крики игроков.

Почему Иаков поступил наперекор жене? Тео пытался собраться с мыслями. Ведь она писала ему в записке…

Верблюжье одеяло сейчас бы пригодилось. Он узнал его на развале в Сук-эш-Шуюхе, но кто бы ему поверил? Никогда не говори правды, учил его Абдулла, мы народ хитрый.

…и неспроста он так разозлился на Гиту…

Там же, на «базаре шейхов» в Сук-эш-Шуюхе, где под ногами хрустела соль, единственное спасение от полчища термитов, к нему подскочил какой-то оборванец с нехорошим блеском в глазах и вызвался проводить его к Древу познания добра и зла. Чтобы отвязаться, Тео дал себя привести к могучей акации, на стволе которой виднелись свежие зарубки.

– Кто-то хотел его срубить, – хихикнул провожатый. – Может, все повернулось бы по-другому?

Таратайка остановилась у обрыва, дальше надо было пешком. Медицинская бригада в полном составе сидела в машине, откуда долетала легкая музыка. Шофер ощупал Гиту взглядом ценителя. Двое в форме производили замеры. Сержант отвел угол простыни, чтобы Гита могла опознать мужа. На всякий случай табачник обнял ее за плечи. Потом капитан задавал ей разные вопросы, а сержант что-то искал в кустах. – Интересно… – Он вертел в руках обструганный колышек. – Кровь на острие, видите?

Капитан закашлялся, чтобы сгладить промах своего подчиненного. Носилки понесли к машине. Простыня съехала, обнажив плечо, и Гита увидела красное пятно величиной с детскую ладонь.

Капитан принял ее в кабинете, где назойливо трещал телефон.

– Так почему все-таки вы написали эту записку?

– Я же говорила, мне приснился сон, будто с ним что-то случится в Черной балке.

– У вас часто бывают вещие сны?

Гита молчала, уловив в его голосе сарказм.

– И вы сразу сообщаете о них мужу?

По ее щекам потекли слезы.

– Извините. Совсем задергали с этим делом. Газетчики телефон оборвали. Вы не припомните точный текст вашей записки?

– Нечего припоминать. «Не паси сегодня в Черной балке, потом все объясню».

Капитан потер гладко выбритый подбородок.

– Так за каким чертом его туда понесло! Простите. А может, дочка не передала ему вашу записку?

– Как же не передала, когда подпасок своими глазами видел?

– Видел, не видел… – капитан все больше раздражался. – Получается, ваш муж потащился в балку с единственной целью – досадить вам, так?.. Ну, всё, всё.

– Это Велвл, я знаю. Он… он…

Капитан налил ей воды.

– У Велвла алиби.

Гита сквозь слезы посмотрела на него.

– Вчера утром Велвл пришел в участок и попросил запереть его в камере. Он показал два анонимных письма, в которых ему грозили расправой. Так что когда Иакова… гм… словом, весь этот день Велвл просидел под замком.

– Значит, его дружки!

– Я понимаю ваше состояние, но боюсь, что вы превратно рисуете себе ситуацию. Скажите… вы что-нибудь слышали о сатанистах?

Гита покачала головой.

– В Ираке, недалеко от Хаи, стоит гробница Сеида Ахмеда Ар-Рафаи. В двенадцатом веке он основал дервишский орден. Его последователи в экстазе искалывают себя ножами, полагая, что сам Али заговорил их от холодного оружия. Для многих такое радение оказывается последним.

– Зачем вы мне это говорите?

– Затем что современные сатанисты, чей почерк достаточно хорошо изучен, мало чем отличаются от безумцев из ордена Рафаи. Есть, впрочем, нюанс. Сатанисты истязают других.

– Вы хотите сказать…

– Помните колышек, найденный сержантом?

Она открыла было рот, чтобы рассказать о своем недавнем сне, – о разграбленном храме, о Велвле и его подручных, о солдате, прижигающем Иакову плечо горящей головней, – но вовремя спохватилась. Лишний повод для насмешек.