Он направился к двери.

– Вы можете собраться в десять минут? – спросил он.

– Да, – ответила она. – С меня достаточно десяти минут.

Он выскочил в коридор и побежал по лестнице вниз, чтобы запереть входную дверь. Затем вернулся к себе на чердак. Он чувствовал только одно: с этой минуты Маретта принадлежала ему и должна была бежать вместе с ним. Он любил ее. Кто бы она ни была и что бы она ни совершила – он все равно ее любил. Вероятно, она скоро расскажет ему сама о том, что и как произошло в комнате Кедсти внизу, и дело разъяснится для него само собой.

Был только один уголок в его мозгу, который настойчиво твердил ему, как попугай, все об одном и том же, а именно о петле из волос Маретты, которой было перетянуто горло Кедсти. Но, конечно, и это объяснит ему сама Маретта. Он был уверен в этом. Вопреки факту он поступал нелогично и, быть может, даже безрассудно. Он знал это. Но его любовь к этой девушке, так странно и трагически ворвавшейся в его жизнь, была для него чем-то отравляющим и вера в нее безграничной. Не она убила Кедсти.

Его руки работали так же быстро, как и его мысли. Он надел сапоги и зашнуровал их. Все яства, которые находились у него на столе, и посуду он связал в отдельный узел и уложил его в ранец. Он вынес его и ружье в коридор и затем подошел к комнате Маретты. Дверь оказалась запертой. Когда он постучался к ней, она крикнула ему, что еще не готова.

Он слышал, как она быстро ходила по комнате. Затем наступила тишина. Прошло пять минут, десять, пятнадцать. Он снова постучал в дверь. На этот раз она отворилась.

Он изумился происшедшей в Маретте перемене. Она отступила от двери назад, чтобы пропустить его к себе, и лампа осветила ее всю. Ее тоненькая, стройная фигурка была одета в мягкий костюм синего цвета, жакет был по-мужски застегнут наглухо, юбка спускалась немного ниже колен, и на ногах у нее были высокие сапоги из оленьей кожи. На пояске у нее висела кобура и за плечами – маленькое черное ружье. Волосы были зачесаны кверху и подобраны под берет. Стоя так в ожидании его, она была очень хороша. И вязаная материя, из которой был выполнен ее костюм, и берет, и короткая юбка, и высокие на шнуровке сапоги – все это было предназначено специально для путешествия по диким местам. Она не была неженкой. Она была настоящей дочерью Севера. Лицо Кента просияло от радости. Но не одна только перемена в ее костюме так удивила Кента. Она изменилась еще и в другом отношении. Ее щеки порозовели. Глаза так и горели. Губы были красны так же, как и тогда, когда он увидел ее в первый раз, в госпитале у Кардигана. От ее бледности, опасений, страха не осталось и следа, и вместо них появилось выражение радостного, плохо скрываемого возбуждения от предстоящих впереди приключений.

На полу лежал сверток с вещами, вдвое меньший, чем взял с собой Кент. Когда он поднял его, то он оказался совсем легким. Он привязал его к своему ранцу, Маретта надела на себя непромокаемый плащ, и они отправились. Она шла впереди его. В передней, внизу, она подождала его, и, когда сошел с лестницы и он, она подала ему резиновое пальто Кедсти.

– Надевайте! – сказала она.

Она слегка вздрогнула, взявшись за это пальто рукой. Румянец почти совсем сошел у нее с лица, когда она опять заглянула в ту комнату, где все еще сидел в своем кресле покойник, но глаза ее опять ярко засверкали, когда она стала помогать Кенту одеться и застегнуть ранец. Затем она положила руки к нему на грудь и протянула к нему губы, точно хотела ему что-то сказать, но тотчас же отскочила назад.

Не прошли они и нескольких шагов, как на них обрушилась буря. Казалось, что она с новой яростью набросилась на этот несчастный дом, застучалась в его дверь, загремела грозой, точно не хотела их выпускать.

Кент вернулся, чтобы потушить огонь.

Дождь и ветер точно сорвались с цепи. Пошарив в воздухе свободной рукой, Кент нашел в темноте Маретту, притянул ее к себе, опять вернулся к дому и запер хлопавшую дверь. Когда они выходили из освещенной комнаты на воздух, им казалось, что их вот-вот сейчас поглотит непроницаемая тьма. Она тотчас же приняла их в свои недра, и они смешались с ней. Затем вдруг вспыхнула молния, и он увидел лицо Маретты, бледное и мокрое, но все еще с тем же удивительным блеском в глазах. Кент заметил его с той самой минуты, как возвратился к ней из комнаты Кедсти и опустился на колени перед ее кроватью.

Только теперь, в бурю, пришло к нему объяснение этого чуда. Это было из-за него. Этот блеск в ее глазах появился только потому, что он поверил ей. Даже смерть и страх не смогли одолеть этого огонька, и он так и остался у нее в глазах. Ему захотелось вдруг закричать от радости, что он наконец нашел объяснение загадке, и перекричать вой ветра и шум дождя. Он почувствовал в себе силу, готовую побороть этот шторм. И вдруг не стерпел, протянул к ней руки, схватил ее и привлек ее к себе, так что его лицо коснулось ее берета и мокрого лба.

А затем он услышал, как она сказала:

– Здесь, в кустах, должна находиться лодка, Джимс. Она где-то недалеко. Ее заготовил для вас Фингерс.

Кент отлично знал все эти места. Он опять помянул добрым словом Фингерса и, взяв Маретту за руку, вывел ее на тропинку, спускавшуюся сквозь тополиные заросли к реке.

Ноги их шлепали по лужам и уходили в грязь, а от дувшего им навстречу ветра у них захватывало дыхание. Невозможно было видеть ствол дерева на расстоянии вытянутой руки, и Кент радовался каждой вспышке молнии, так как только при свете ее мог находить дорогу. Еще при первой вспышке он взял направление прямо к реке по глубокой ложбине. Теперь по ней живо бежали ручьи. Камни и кочки затрудняли им путь, и ноги то и дело проваливались в трясину. Маретта вцепилась пальцами в руку Кента так же, как и тогда, когда они бежали из тюрьмы к дому Кедсти. Тогда это ее прикосновение наполнило его трепетом, а теперь трепет был совсем иного рода – это было всеобъемлющее сознание, что она принадлежала ему. Эта бурная, ветреная ночь была для него самой сладостной из всех пережитых им ночей.

Впереди текла река, а для него она была душой и целью жизни. Это была река Маретты, ее река и его, и оба они сейчас будут на ней. А там Маретта расскажет ему все о Кедсти. Он был убежден в этом. Она сообщит ему обо всем, что произошло, пока он спал. Его вера в нее была безгранична.

Молния осветила то место в тополиных зарослях, где несколько недель тому назад О’Коннор впервые увидал Маретту. Путь к реке шел именно через эти места, и теперь Кент мог бы дойти до нее наперерез с закрытыми глазами, несмотря на темноту. Он бережно обнял Маретту за талию, так что, прижавшись к нему, она находила у него надежную защиту от ветра и дождя. Затем кустарник ударил им по глазам, и они остановились на минуту, чтобы выждать, когда снова вспыхнет молния. Но Кент не так уж тосковал по ней. Ему хотелось использовать темноту. Он еще крепче прижал к себе девушку, и в этом кипевшем темном котле, под целым потоком дождя, под ударами грома она, в свою очередь, прижалась к его груди; трепет ее тела передался ему, и оба они стояли не двигаясь с места и все чего-то ожидали и прислушивались. Ее хрупкость и беспомощность, ее тоненькая талия, которую он обхватывал своей могучей рукой, наполнили его каким-то ликованием. Теперь уже он больше не думал о ней как о выдающемся, храбром существе, которое так смело потрясало своим револьвером перед глазами трех полицейских в казарме. Теперь уже она больше не была для него таинственным, мужественным, неустрашимым человеком, который чуть не целый час держал его в страхе, когда они были в комнате у Кедсти. Теперь это было слабое, цеплявшееся за него создание, пугливое и вполне от него зависевшее.