Он засмеялся весело, глупо, как мальчуган. Он мог уже слышать, как шумела и ревела меж камней река. Но он не боялся этого рева. Это была его река; она была его другом. Все возраставший ее шум был для него не угрозой, а радостным громом тысяч голосов, звавших его к себе и радовавшихся его шествию. Над его головой снова открылось свободное небо, темное, как чернила, и потоки дождя полились ему прямо в лицо, но он испытывал от этого наслаждение. Река несла его к Невольничьему озеру, затем к Макензи и далее за Полярный круг.

И он снова, уже в последний раз, бросил вызов непогоде, и этот его крик был радостным и торжествующим; в нем звучала надежда, которая была выше всяких законов и условностей, созданных людьми; затем он обернулся назад к шалашу, откуда ему ласково и приветливо желтым пятнышком улыбалось освещенное окошечко.

Кент подошел к домику и постучался в него. Маретта отворила ему дверцу и посторонилась, чтобы дать ему пролезть. Он влез туда, как большая мокрая собака, на четвереньках. Маретта уже сняла с себя берет и дождевик. Печечка была уже затоплена, и в ней весело потрескивал огонь. За этим треском не было слышно дождя, стучавшего по крыше. Кент посмотрел на Маретту. Мокрые волосы свешивались ей на лоб, ее руки, ноги и часть тела тоже были мокры. Но глаза у нее сияли, и она улыбалась. Она казалась ему теперь маленьким ребенком, который был рад, что нашел наконец убежище. Он ожидал, что пережитые в эту ночь ужасы все-таки будут отражаться у нее на лице, но от них не было и следа. Она теперь даже и не думала о громе, молнии и темноте или о Кедсти, который остался мертвым в своем доме. Она думала только о Кенте.

Он радостно смеялся. Сколько было веселого, возбуждающего в этой непроглядной бурной ночи и в гремевшем над их головами громе, в этой бурливой реке, плескавшейся теперь под ними, и как забавно находиться в этой собачьей конуре, в которой ни встать, ни сесть, ни пройтись!.. Веселое настроение и теплота от печки стали согревать их продрогшие тела, а потрескивание березовых дровишек и уют заставили Кента подумать о тихой пристани и о той жизни, которая могла бы открыться для него впереди. А Маретта, глаза и губы которой все еще ласково улыбались ему при тусклом свете свечи, тоже, казалось, позабыла обо всем, что осталось позади. Только одно это маленькое окошечко все еще напоминало им о пережитой трагедии и о бегстве. Кенту казалось, что двигавшийся во мраке свет может быть замечен с берега. Ведь на целые мили ниже пристани Атабаски кое-где попадались на берегу отдельные хижины поселенцев, которые, приглядевшись, могли бы заметить огонек даже сквозь дождь. И он подполз к окошечку и завесил его своим пальто.

– Поехали! – воскликнул он, потирая руки. – А что, Серая Гусочка, не покажется ли нам здесь еще уютнее, если я закурю?

Она разрешила, но подозрительно посмотрела на пальто.

– Нет, закрыто плотно, – успокоил он ее, выколотив трубку и набив ее табаком. – Вероятно, все теперь крепко спят. Но, конечно, мы должны быть настороже!

В это время плот покачнулся с боку на бок. Кент заметил это и опять успокоил ее.

– Не бойтесь, – добавил он, – нам не грозит крушение. Здесь на целые тридцать миль нет ни камней, ни порогов. Река гладкая, как пол. Если мы даже стукнемся о берег, то и тогда будьте покойны. Не бойтесь ничего.

– Да я и не боюсь, – ответила она, – в особенности реки!

А затем, точно вдруг действительно испугавшись чего-то, она неожиданно спросила:

– Как вы думаете, где они завтра будут нас искать?

Кент закурил трубку и пытливо на нее посмотрел. Она низко склонилась к нему, ожидая ответа.

– В лесах, на реке, везде! – ответил он. – Конечно, хватятся этого плота. Мы должны теперь зорко оглядываться назад и использовать для себя каждый момент.

– Смыл ли дождь наши следы, Джимс?

– Да. Все исчезло.

– А там, под окнами? Ведь там ходил Муи?

– И его следы смыты.

– Я рада. Мне не хотелось бы, чтобы он и Фингерс были замешаны в нашей истории. Кстати, как поступит Муи?

– Вероятно, убежит. Ведь он превосходный следопыт! Лучше его не скроется никто.

Она не старалась скрыть от него, какое облегчение почувствовала от этих его слов. Его немного удивило, что она в час их собственной опасности так интересовалась судьбой Фингерса и индейца. А он так хотел отвлечь ее внимание от той беды, которая угрожала этим двум людям! Но она и сама представляла себе чуть не воочию все то, что могло их ожидать. Ведь не дура же она, чтобы не понимать, что через каких-нибудь три-четыре часа убийство Кедсти уже будет обнаружено и длинные руки закона уже примутся за свою работу. И если их схватят…

Она протянула к Кенту ноги и пошевелила пальцами внутри сапог, так что он услышал, как забулькала в них вода.

– Уф! – передернула она плечами. – Промокли совсем! Будьте любезны, Джимс, расшнуруйте их и стащите с меня!

Он положил трубку в сторону и опустился перед ней на колени. Целые пять минут провозился он с ее сапогами. А затем он сжал между ладонями ее маленькую ступню.

– Холодная, холодная, как лед! – воскликнул он. – Снимите чулки, Маретта! Обязательно!

Он подкинул в печку дров, стащил с койки одеяло, придвинул к печке маленькую скамеечку, покрыл ее одеялом. Через минуту Маретта уже сидела в импровизированном кресле с ногами, укутанными в согретые на печке одеяла. Кент отворил в печке дверцу, загасил свечу, и от пылавших березовых дров помещение осветилось ласковым уютным светом. Это прибавило девушке румянца. При этом освещении она показалась Кенту удивительно нежной и прелестной. И когда он кончил заворачивать в одеяла ее ноги, она протянула руку, провела ею по его лицу и мокрым волосам так легко, что он почувствовал на них только трепетную ласку, но отнюдь не тяжесть этой маленькой руки.

– Вы так добры ко мне, Джимс!.. – сказала она, и он услышал в ее голосе нотку рыдания.

Он сидел прямо на полу, около нее, спиной опершись о стену.

– Это потому, что я люблю вас, Серенькая Гусочка, – ответил он тихонько, глядя на огонь.

Она промолчала. Над их головами колотил по крыше дождь, точно по ней отчеканивали тысячи ударов барабанные палочки. Под ними плескалась медленно уносившая их с собой вода, и они чувствовали покачивания плота с боку на бок. Девушка отвернулась, и, невидимый ею, он поднял глаза. Огонь от печки падал на ее волосы, дрожал у нее на шее, и ее длинные ресницы так и отливали красной медью.