И глядя на нее, Кент подумал о Кедсти, откинувшем назад голову у себя в кресле в своем доме и удушенном прядью этих великолепных волос, которые были от него, Кента, теперь на таком близком расстоянии, что, чуть только наклонившись вперед, он мог бы коснуться их губами. Мысль о Кедсти не привела его в ужас, потому что в эту самую минуту Маретта провела по его щеке рукой, такой маленькой, такой нежной, – куда же было этим ручкам справиться с таким богатырем, как Кедсти, который должен был сопротивляться своему убийце не на жизнь, а на смерть!

И Кент взял эту ручку в свою и притянул ее к себе.

– Ну-с, дорогая Серенькая Гусочка, – сказал он, – расскажите теперь, как обстояло дело в комнате у Кедсти?

В его голосе чувствовалось безграничное доверие. Ему хотелось дать ей понять, что, каковы бы ни были результаты ее рассказа, ни его доверие к ней, ни любовь не могут поколебаться. Он верил и будет верить ей всегда.

Он уже был твердо уверен в своих предположениях о том, как именно умер Кедсти. В то время, как он спал, Маретта и какой-то другой человек находились внизу, в комнате у инспектора. Пререкания дошли до высшей точки, и Кедсти получил каким-то еще не выясненным для Кента путем удар в голову его собственным пистолетом. А затем, как только Кедсти оправился от нанесенного ему удара и стал сопротивляться, неизвестный компаньон Маретты прикончил его. В ужасе, остолбенев от того, что произошло, а может быть, и вполне бессознательно, она оказалась не в силах воспрепятствовать убийце использовать прядь ее волос. Из этой картины Кент совершенно исключил шнурки от сапог и на занавесках. Он знал, что именно самое необыкновенное, самое неожиданное и случается часто в преступлениях. И он ожидал, что теперь Маретта расскажет ему точь-в-точь то же самое, что он и предполагал.

Пока он ждал ответа, ее пальцы в его руке похолодели.

– Говорите же, Серенькая Гусочка, как это все произошло?

– Я… не знаю… Джимс… – ответила она, запинаясь.

Он быстро перевел на нее глаза, точно не совсем был уверен в том, что хорошо ее расслышал. Она не повернулась и продолжала смотреть на пламя. Она ухватилась пальцами за его большой палец и крепко сжала его, как делала это, когда боялась грозы.

– Я ничего не знаю, Джимс…

Он был разочарован. Он был готов отдать за нее свою жизнь, бороться за нее до последнего дыхания, и тут вдруг такой неожиданный удар! Он готов был верить каждому ее слову, всему, но только не тому, что она сейчас сказала. Она, во всяком случае, должна была знать, что происходило в комнате у Кедсти. И она знала, если только она не…

И вдруг его сердце запрыгало от радостной надежды.

– Быть может, вы были в бессознательном состоянии? – спросил он тихонько, и сердце его забилось. – Вероятно, с вами был обморок, когда все это случилось?

Она покачала головой.

– Нет, – ответила она. – Я была в своей комнате и спала. Я вовсе не рассчитывала спать, но все-таки заснула, и вдруг что-то разбудило меня. Что-то против воли потянуло меня вниз. И когда я пришла туда, то Кедсти уже был мертв и находился в том положении, в каком вы его нашли. Это меня ошеломило. И я не могла двинуться, как в столбняке, – в это время вошли вы.

Она тихонько, но многозначительно высвободила свою руку из его руки.

– Вы должны мне верить, Джимс, – сказала она. – Но я знаю, что вы мне не верите. Вам невозможно мне поверить.

– А вы не хотите верить мне, Маретта, – ответил он.

– Нет, я вам верю. Поэтому и вы должны.

– А петля из волос вокруг шеи Кедсти? И притом из ваших волос!..

Он не договорил. Эти его слова, которые он сказал ласково, все-таки показались ему жестокими. Но он не заметил, чтобы они ошеломили ее. Она даже не вздрогнула, а продолжала не мигая смотреть на огонь. И это смутило его. Никогда еще в жизни своей он не видел в людях такого самообладания. Это разочаровало его, огорошило, несмотря на то, что ему безумно захотелось вдруг схватить ее и прижать к себе, излить перед ней свою любовь, убедить ее, чтобы она рассказала ему все и не скрывала от него ничего, чтобы он не с пустыми руками мог вступить за нее в смертный бой.

А затем она спросила:

– Джимс, если нас схватят, то это скоро произойдет?

– Не схватят! – ответил он.

– Но ведь опасность быть схваченными нам все-таки угрожает? – настаивала она.

Кент вытащил часы и наклонился поближе к огню, чтобы лучше разглядеть.

– Сейчас три часа, – сказал он. – Еще день и ночь, милая Серенькая Гусочка, и никакая полиция нас не найдет нигде.

Она долго молчала. А затем опять ее пальцы ухватились за его большой палец и тихонько его сжали.

– Джимс, – сказала она наконец, – когда мы будем в безопасности, когда мы будем уверены, что полиция нас уже не найдет, я расскажу вам все, что знаю, обо всем, что произошло в комнате у Кедсти. Тогда я расскажу вам и тайну, связанную с прядью волос. Одним словом, я сообщу вам все.

Ее пальцы сжались теснее.

– Все, все! – повторила она. – Я расскажу вам и о Кедсти и о себе самой, и после этого вы уже не будете больше любить меня.

– Я люблю вас, – сказал он с благоговением. – Что бы вы мне ни рассказали, я буду вас любить.

Она слегка вскрикнула, и скорбная нотка послышалась в ее голосе. И если бы Кент мог видеть ее лицо, то он заметил бы в нем новое выражение и уловил бы тот свет, который вдруг появился у нее в глазах и тотчас же исчез.

Когда же она повернула голову, то он увидел, что она с тревогой посмотрела вдруг на дверь. Посмотрел туда и он. Через порог к ним просачивалась вода.

– Я ожидал этого, – весело сказал он. – Наш плот переполнился дождем. Если мы не вычерпаем воду, то можем пойти ко дну.