Я наклонился к ней: во-первых, так я выигрывал лишнюю секунду на борьбу со своими чувствами, а во-вторых, не хотелось кричать. Я ведь подошел только поздороваться и сразу уйду. Но план рухнул, как только мои ноздри уловили ее аромат – нежный запах жимолости, который я учуял дождливым утром несколько недель назад. Какой он сладкий! Все мои мышцы напряглись, и я с невероятным усилием пробормотал ей в ухо:

– Потанцуешь со мной?

Выпрямившись, я стал ждать ответа. Она не двигалась, пока одна из подружек не подтолкнула ее ко мне, настойчиво ткнув пальцем в спину. Тогда Жаклин протянула руку, я взял ее, и мы вышли на танцпол. Я мысленно твердил себе: «Только один танец. Всего один».

Но все опять пошло не по плану.

Первая песня била по ушам, но это был медляк. Пока я наблюдал за Жаклин со стороны, она отказывала всем, кто приглашал ее на медленные танцы. Когда парни прикасались к ней, она едва заметно ежилась, но никто из них, похоже, этого не замечал. Может, их отупил алкоголь. Но скорее всего, они просто не улавливали ее беспокойства, поскольку не знали и не могли знать его причину. А я, в отличие от них, видел субботнее происшествие. К тому же за годы занятий боевыми искусствами я научился различать даже самые трудноуловимые физические реакции. Я понимал, что чувствовала Жаклин. И почему.

Мне хотелось рассеять страх, который поселился в ней по милости той скотины.

Я осторожно взял ее за обе руки и завел их ей за спину. Ее грудь прикоснулась к моей, и мне пришлось призвать всю силу воли, чтобы не прижать Жаклин к себе. Закрыв глаза, Жаклин двигалась в унисон со мной. Я получил от нее первую частичку доверия, и теперь мне еще сильнее хотелось, чтобы оно стало полным.

Ее качнуло. Наверное, дело было не во мне, а в «Маргарите» с дешевой текилой (по настоянию подружек она выпила бокалов шесть). Когда я отпустил пальцы Жаклин, чтобы поддержать ее за спину, она ухватила меня за плечи, как будто боялась упасть, и, поднявшись чуть выше, сцепила руки на моей шее. Я стал ждать, когда она на меня посмотрит. Ее подбородок приподнялся, но веки оставались опущенными, и, только прижавшись ко мне всем телом, она, словно от неожиданности, широко раскрыла глаза.

Жаклин сглотнула, собираясь с духом, и потянулась вверх, чтобы что-то сказать. В ее взгляде и слегка вздернутых бровях читалось любопытство. Она не знала, кто я такой, и ее вопрос это подтвердил.

– Какая у тебя специальность?

Вот черт!

Мне не хотелось, чтобы этот сон закончился, но это случилось бы, назовись я тем самым преподавателем, с кем она всю неделю переписывалась и кому запрещалось дотрагиваться до студенток так, как я делал это сейчас (не говоря уж о том, какие прикосновения мне снились).

– Тебе правда хочется об этом говорить? – спросил я, зная, что не хочется.

Это было просто вступление к чему-то большему. К тому, чего я не мог ей дать.

– А о чем нам еще говорить?

Вот что бывает с самодовольными болванами, которые считают себя высоконравственными и принципиальными. Ты упиваешься своей силой и праведностью, не замечая, что потерял голову от непозволительных грез. Жаклин Уоллес была запретным плодом. Вникать в ее проблемы и решать их – не мое дело.

– Можно и ни о чем, – сказал я, выгадывая толику времени, не омраченного тайнами.

– Не знаю, о чем ты.

Ее щеки слегка зарумянились, но она не отстранилась и не убрала рук с моей шеи. Я прижал ее крепче и наклонился, чтобы еще раз почувствовать и надолго запомнить, как она пахнет.

– Знаешь, – выдохнул я, и мои губы коснулись мягкой кожи у нее за ухом. Жаклин взволнованно глотнула воздух. Не знаю, был ли этот отклик самым приятным или самым незаслуженным в моей жизни. – Давай просто потанцуем, – проговорил я и, затаив дыхание, стал ждать.

Она кивнула. Началась новая песня.

Меня стали все чаще и чаще задерживать после уроков за опоздания, а мои оценки поползли вниз, но ожидаемые последствия не наступили. Я думал, отец будет орать, запретит мне выходить из дома – может, устроит совещание с Ингрэм, и я останусь без карманных денег. Но ничего такого не произошло.

Правда, иногда на меня ворчал дед, но в основном из-за того, что я разбрасывал по дому вещи или забывал про свои хозяйственные обязанности. Поэтому пришлось научиться пользоваться стиральной машиной и кое-что готовить, а еще стараться не выносить мое барахло за пределы чулана.

Однажды за ужином дед плюхнул мне на тарелку картофельного пюре и сказал:

– Пора тебе заняться каким-нибудь ремеслом, сынок. Хоть бы и рыбной ловлей – на заливе-то что может быть лучше?

Отец нахмурился, но, как ни странно, не возразил. И как только наступило лето, я пополнил экипаж «Рамоны» – лодки, названной в честь моей бабушки. Вставать рано было паршиво, тем более что по ночам мы с ребятами чаще всего тусовались на пляже. Шифроваться я перестал: запросто уходил и возвращался, шатаясь, уже за полночь. Мне удавалось поспать часа три-четыре, прежде чем дед меня будил, а делал он это при помощи сковороды и большой ложки (если не справлялся будильник). В каморке без окон ничто не звучит эффектнее, чем соло на сковородке.