Когда она задела меня локтем, я почувствовал запах, с которым уже сроднился, и вспомнил субботний вечер.

– Увидимся сегодня вечером? – спросил я.

– Завтра у меня тест по астрономии. Сегодня мы с девчонками собираемся у меня, чтобы готовиться.

Казалось бы, вполне правдоподобное объяснение, но пауза, которую Жаклин выдержала перед ответом, подсказала мне, что это скорее предлог, нежели причина.

Кожей чувствуя опасность разоблачения, я разглядывал прохожих в поисках источника своего тревожного чувства, и мне казалось, что он шагал рядом со мной, но этого не могло быть.

– А завтра вечером?

– Завтра у меня репетиция, – ответила она.

Напряжение усилилось. Жаклин заговорила о том, что в воскресенье утром пропустила часы, отведенные ей для занятий в концертном зале, – это я уже слышал, но не как Лукас, а как Лэндон. Бедный мой мозг!

Я словно летел на бетонную стену, о которую уже расшибался. Не обязательно было повторять это, чтобы догадаться, какие будут ощущения. Да, пора остановиться. Я нуждался в шуме прибоя и молчаливом присутствии отца. Мне нужно было проверить, могу ли я справиться с наваждением.

Глядя Жаклин в глаза, я попросил прислать эсэмэску, если ее планы изменятся. Призвав всю силу воли, я сказал: «Пока, Жаклин» – и ушел, даже не прикоснувшись к ней и не поцеловав на прощание.

Я надеялся, что стоит мне врезать Кларку Ричардсу, как сразу полегчает. Действительно отпустило. Это было даже слишком хорошо, если такое возможно. С каждым ударом, который я ему наносил, и даже с каждым ударом, который от него получал, я превращался из жалкого неудачника в бесчувственного громилу.

Все началось еще в прошлом году, когда я подрался с Бойсом, но с избиением Ричардса я перешел черту. То, что я испытал, было лучше экстази с марихуаной, лучше алкоголя, лучше секса. Только это помогало мне заглушать звучавшие в голове голоса. А девочки и наркотики если и помогали, то слабо и не мешали мне снова и снова твердить себе одно и то же. О том, чего я никогда не забывал. Никогда.

– Меня не будет всего три дня, – сказал папа, заключив в ладони мамино лицо. – В выходные встречаемся с Чарльзом и Синди, да? Распланируем Рождество в Рио, про которое вы, дамы, нам уже все уши прожужжали.

Мама притворно надулась:

– Значит, мы прожужжали вам все уши? Раз так, то можете остаться дома, мистер Гринч [22] .

Отец погладил мамины плечи, расплел ее скрещенные руки и положил их себе на грудь, а потом привлек маму к себе, тронув за подбородок.

– Но ты же не бросишь меня, Рози, – пробормотал он, – особенно после прошлой ночи.

Папа наклонился и поцеловал ее так, будто я не сидел в двадцати футах от них.

– Эй, ребята, ничего, что я здесь?

Вцепившись в джойстик, я решительно уставился на экран. Парень-скейтбордист, которым я управлял, прыгал по крышам, делал сальто с заездом на стену и скатывался по эскалаторам – приди мне в голову повторить это в жизни, от меня бы давно осталось мокрое место. Я прищурил левый глаз, чтобы не видеть родителей, которые стояли у двери и обменивались долгими прощальными поцелуями.

– Сынок, мы купили тебе в комнату телевизор с приставкой как раз для того, чтобы ты не мешал нам с мамой… – он улыбнулся, глядя на нее, – по собственному усмотрению распоряжаться оставшейся частью дома.

Я нажал на паузу, откинулся на диванные подушки и закрыл глаза руками:

– Ну папа! Я серьезно!

– Не дразни его, – рассмеялась мама.

– Не могу удержаться, – ответил отец, – тем более что это так просто.

Она вздохнула и поправила на нем и без того идеально завязанный галстук:

– Вообще-то, я думала, что на Рождество мы поедем к твоему папе. Он ведь всегда один, Рэй…

Отец и дед являли собой классический пример «сложных отношений».

– Ему так лучше. Это его выбор.

– Но, милый, он радуется, когда мы приезжаем. Он обожает Лэндона. И ведь он уже пожилой человек.

Когда моя мама появилась на свет, ее родителям перевалило за сорок и они успели смириться с мыслью, что у них никогда не будет детей. Конечно, они ужасно обрадовались дочке, которая, родившись в семье известных ученых, оказалась, к всеобщему удивлению, художницей, и они, как она сама говорила, избаловали ее до безобразия. Их обоих не стало, когда мне исполнилось лет пять-шесть. Мама очень по ним скучала, но бабушку я помнил смутно, а дедушку не помнил вообще.