Нажав «Ответить», я написал: «Похоже, твой бывший хочет тебя вернуть. Вопрос лишь в том, чего хочешь ты». Даже не знаю, интересовался ли этим кто-нибудь до меня.

Вечером Хеллеры отправились в город. В плане значились ресторан, кино и парад с фонариками в элитном районе на южных холмах, застроенном шикарными особняками, которые по случаю праздника были украшены профессиональными дизайнерами. Я отказался идти, сославшись на необходимость заняться стиркой, а себе внушил, что мне нужно побыть одному. Приготовил маринад из кинзы и лайма для пойманного накануне красного луциана, засунул его в холодильник и вышел на пробежку. Думать о чем-нибудь, кроме Жаклин Уоллес, не удавалось. Мысль о том, что сейчас она, наверное, с Муром, будила во мне агрессию, от которой, как мне казалось, давно избавился. В том, чтобы драться, защищая девушку, смысл был, но я не имел права избить человека только за то, что его предпочли мне. Но, черт возьми, до чего же хотелось!

Через несколько минут мой телефон опять зажужжал, и я подумал, что пришло еще что-то от Джозефа, но это была эсэмэска от Жаклин: «Я дома». Разумеется, я пригласил ее поужинать.

Стряпня давно стала для меня привычным делом. В детстве я помогал на кухне маме, которая относилась к кулинарии как к искусству. Когда умер дедушка, я волей-неволей начал готовить для себя и отца, поскольку иначе пришлось бы сидеть на тостах, рыбе и яйцах. До моего отъезда в колледж мы оба заработали бы цингу.

В последнее время мне редко удавалось блеснуть. Жил я один, и у меня никто не бывал, как справедливо отметила Карли, когда пару месяцев назад заявилась ко мне. На то, чтобы найти себе компанию, не хватало времени, девушек на свидания я не приглашал. Просто спал с ними, да и то редко.

Если человек решается угостить вас ужином собственного приготовления, вы имеете все основания думать, что он высокого мнения о своих поварских талантах, и, соответственно, рассчитывать на кулинарные изыски. Но мне было далеко до шеф-повара. За сложные блюда, требующие многочасовой возни, я никогда не брался и готовил простую пищу по незатейливым рецептам.

Что любит, а чего не любит Жаклин, я понятия не имел.

– Раньше парни никогда для меня не готовили, – сказала она, облокотившись на другой край столешницы, чтобы понаблюдать за тем, как я режу овощи и поливаю их смесью уксуса, оливкового масла и базилика.

Ее неискушенность была мне на руку. Поставив рыбу и картошку в духовку, я включил таймер и усадил Жаклин на диван.

Мне хотелось узнать, чем закончились ее переговоры с бывшим, но спросить я не мог. Сейчас она была здесь, и мысль о том, что она может к нему вернуться, казалась совершенно нестерпимой.

Положив на свою ладонь ее удивительную руку, я рассмотрел каждый миллиметр, изучил все линии, все чувствительные ложбинки, пальцы и завитки на их подушечках. Ногти Жаклин стригла коротко, чтобы удобнее было прижимать и дергать струны контрабаса.

Лэндон это понимал, а Лукас даже не знал, на чем она играла.

Я должен был во всем ей признаться. И поскорее.

Усадив ее к себе на колени, я начал целовать шею, изнемогая от нетерпения, когда Жаклин сглатывала. Мой язык чувствовал каждую жилку, ее дыхание и пульс учащались. Я расстегнул пуговицы на белой кофточке: одну, другую – и исследовал губами каждый дюйм кожи, остановившись у кромки лифчика. Спустись я ниже, наш ужин превратился бы в горстку золы.

Жаклин полулежала, откинувшись на угловые подушки. Одна ее рука была зажата между нами, вторая сжимала мой бицепс, комкая толстый свитер. Когда я провел языком по ложбинке между грудей, она мурлыкнула, как котенок. Чувствуя на себе ее вес, ощущая на своих коленях ее округлые бедра, я с трудом отгонял от себя навязчивые мысли о мягкости ее обнаженного тела. Мне хотелось повернуть ее, прижаться к горячей коже…

Запищал таймер. Фрэнсис поддержал его настойчивым мяуканьем.

Я в жизни так не заводился и никогда не испытывал такого жгучего желания остаться без ужина.

– Пора есть, – сказал я, отогнав очередную волну буйных фантазий о прекрасном теле Жаклин.

Никакая музыка не приводила меня в такой восторг, как ее нетерпеливый стон – припев, сообщавший о ее желании близости. «Что она знает о тебе?» – вмешивался рассудок. Даже сильнейшее желание не могло полностью заглушить совесть.

Во время ужина я упомянул о том, что до отъезда в колледж готовил для себя и отца.

– Ты сам готовил? Не родители? – спросила Жаклин, внимательно поглядев на меня из-под слегка нахмуренных бровей.

– Мама умерла, когда мне было тринадцать, – ответил я и, постаравшись говорить непринужденно, добавил: – А потом… мне оставалось или научиться готовить, или трескать одни тосты и рыбу.

– Извини, я не знала.

В ее тихом голосе прозвучало такое искреннее сочувствие, что я ощутил два соперничавших желания: быстро сменить тему, как я делал всегда, если речь заходила о маме, или взять и все рассказать. Слова застряли у меня в горле (знакомое дело), и я, кивнув, промолчал.