Из того поколения нашей семьи остался только папин отец.

– Ему просто кажется, что он нашел преемника, которому передаст семейное дело Максфилдов, – сказал папа, жестом закавычив последние слова, – потому что Лэндону нравится ходить с ним на лодке. Да и вообще, мы же были у него только пару месяцев назад, в июле! – Несмотря на все эти возражения, я чувствовал по голосу, что отец был готов уступить маме, как он, собственно, всегда и делал. – В свое время я уехал из города, надеясь больше туда не возвращаться. Ты заставляешь меня приезжать каждое лето. А теперь еще и на Рождество?

– Потому что так будет правильно. И потому что тогда ты был восемнадцатилетним угрюмцем, а сейчас ты взрослый мужчина.

Он снова обнял и поцеловал ее, прорычав:

– Черт! Что правда, то правда.

– Хм! В комнате несовершеннолетний. Прямо тут, на диване. В данный момент его развращают собственные родители.

– Иди, солнышко, собирайся в школу, – сказала мама.

Она никогда не называла меня так на людях, поскольку прекрасно понимала, что крутой тринадцатилетний парень не потерпит телячьих нежностей в присутствии посторонних или, тем более, своих друзей.

Я выключил игру. Родители все еще целовались.

– С удовольствием, – проворчал я и прошел мимо них к лестнице, сделав себе шоры руками.

– Сначала обними папу на прощание.

Развернувшись на сто восемьдесят градусов, я быстро прижался к отцу, а он похлопал меня по плечу. Он был пока еще намного выше меня, хоть я и начинал его догонять.

На днях я поднял маму на руки – просто чтобы показать, какой я стал сильный. Она взвизгнула и рассмеялась:

– Ну надо же! А ведь, казалось бы, я только вчера меняла тебе пеленочки!

Я скорчил рожу:

– Мам, неужели из моего младенчества больше нечего вспомнить?

Она толкнула меня в грудь и хитро прищурилась:

– Если хочешь, можем вспомнить, как я тебя кормила.

Я опустил ее на пол:

– Нет уж. Спасибо.

– Учись хорошо и как следует подготовься к воскресному матчу, чтобы порвать этих засерь из Аннандейла, – сказал папа. – Вернусь в четверг.

Он взъерошил мне волосы. Я не любил, когда папа так делал, и он это знал. Потому и продолжал.

– «Засери» – это ты хорошо сказал, – ответил я, выворачиваясь из-под его руки. – Твой словарный запас расширяется.

– Ну, давай, старик, – усмехнулся он, беря меня за плечи и заглядывая мне в глаза. – Ты остаешься за хозяина, береги маму.

– Ладно, пап. Будет сделано!

Я козырнул ему и взбежал по лестнице, думая о воскресном матче и о Есении, которую хотел пригласить на свидание, если наберусь храбрости.

Дневная температура на побережье упала до семидесяти [23] с хвостиком – для конца ноября это было нормально. Высадив меня у отцовского дома, Хеллеры направились в свой арендованный коттедж с оттаивающей индейкой, а также большой коробкой сладкого картофеля, зеленой фасоли, панировочных сухарей и клюквы.

– До завтра, – сказала Синди. – Около часа будем обедать. Или пить – если индейка еще не будет готова.

Когда я бросил свою спортивную сумку на кровать, кладовка показалась мне как никогда маленькой. Это был кокон, из которого я вылез и улетел больше трех лет назад. Я вырос из своей тесной комнаты, одновременно такой знакомой и такой странной.

Одна стена была истыкана кнопками. Напротив висели почти пустые полки. Люстра по-прежнему болталась под потолком – отец не перенес ее обратно в кухню. Из книг осталось только несколько учебников, дедушкина Библия и справочник для старшеклассников. Еще я нашел конверт, которого не было на полке, когда я приезжал в прошлый раз. В нем лежали фотографии, штук десять-пятнадцать: раньше я их не видел.

На одной из них я узнал себя в первый учебный день восьмого класса. Мы только что подъехали к школе. За каникулы я вырос абсолютно из всего, что носил весной, и теперь стоял в новенькой форме, улыбаясь в объектив фотоаппарата, который держала моя мама. Из-за моей спины выглядывал парень с высунутым языком. Это был Тайрелл – самый забавный малый из всех, кого я знал. Учителя его либо любили, либо ненавидели. У входа в школу разговаривали три девочки. Одна из них, с хвостиком темных волос, стояла лицом к камере. Ее черные глаза смотрели мне в затылок. Есения. Сейчас она, наверное, училась на юридическом, проходила бухгалтерскую практику, а может, собиралась поступать в магистратуру социологического факультета или факультета кинематографии. Мы были недостаточно хорошо знакомы, и я не знал ее увлечений. Понимал только, что она интересуется мной. В тринадцать лет все остальное не важно.

Я пролистал другие фотографии, задержав взгляд на той, где мама работала за мольбертом, и на той, где мы с ней дурачились на нашем заднем дворе. Почувствовав боль в груди, я отложил снимки, чтобы досмотреть их потом. Видимо, папа специально подложил их мне на полку. Наверное, они были на старой карте памяти, которую он наконец-то решил открыть, прежде чем выкинуть.

В холодильнике я обнаружил пакет шпината, а на кухонном столе – миску с фруктами. Это означало, что отец либо начал вести здоровый образ жизни, либо уступил моим гастрономическим предпочтениям на время, пока я был дома.