Хитроумные уловки никогда мне не удавались, поэтому я, набравшись храбрости, попросила у госпожи Фоттины позволения принять участие в подготовке к свадьбе. Сегодня в дом Эттани должны были прийти торговцы цветами, и я предложила свои услуги, ведь тетушка Ило много лет продавала цветы в лучшие дома Венты, а я, помогавшая ей, разбиралась в качестве этого хрупкого недолговечного товара. Госпожа Фоттина, конечно же, одарила меня презрительным выражением лица - виданное ли дело, родственники благородной семьи Эттани занимаются торговлей!
– но милостиво согласилась. Таким образом, уже через пару часов я смогла воспользоваться тем, что госпожа Эттани, пригласившая себе в помощь нескольких подруг - таких же почтенных матрон - увлеклась беседой с ними, и тихонько заговорила с Флорэн, оказавшейся поблизости.

Флорэн относилась ко мне настороженно, но беззлобно. Я была старше нее почти на десять лет и, наверняка, казалась ей странной старухой, бог весть почему прижившейся в доме. Но девушка, как и я, страдала от одиночества, к которому вдобавок не была привычна - раньше все тайны и тревоги она поверяла сестрам, ныне покинувшим Иллирию. Она скучала по временам, когда можно было украдкой шептаться с ними, и поэтому мне не составило большого труда ее разговорить. Я спросила, какие розы нравятся ей больше, и бедняжка наконец-то смогла высказать хотя бы кому-то свое мнение, ведь никто и не подумал узнать у нее, как бы она пожелала устроить свою свадьбу. И платье, и цветы, и перечень блюд, которым предстояло украсить свадебный пиршественный стол - все выбирала госпожа Фоттина.

Мало-помалу, задавая ей вопросы о сестрах и их нынешней жизни, я подобралась к тому, что меня тревожило.

– Флорэн, а вы после свадьбы тоже уедете с мужем из Иллирии?
– спросила я.

Тут в выражении ее лица появилась настороженность, но после некоторой заминки она ответила:

– Наверное, хотя раньше думала, что мы останемся здесь, в доме Альмасио...

Затем, с сомнением глядя на меня, она призналась:

– Матушка говорит, что это из-за вас, Годэ. Перемена эта случилась после того, как господин Альмасио начал оказывать вам знаки внимания. В доме Альмасио будет тесно двум новым хозяйкам, и господин Ремо это понимает, поэтому сказал Тео, что подумывает о том, чтобы отправить его в поместье...

Тут она покраснела и еще тише прошептала:

– Вы наверняка меня осудите за распущенность, но я тайно переписываюсь с Тео, оттого и знаю про решение господина Ремо. Матушка пока только догадывается, но то, что догадки эти верны, подтверждает ее правоту - все дело в вас, Годэ.

От предположения, что я могу осудить Флорэн за переписку с женихом, я, вторую ночь подряд впускающая через окно в свою комнату Вико Брана, поперхнулась и тоже покраснела. Затем, чувствуя свою вину перед испуганной девушкой, которая вполне обоснованно считала, что ей придется покинуть родной город из-за меня, я, как можно ласковее уверила ее, что не имею представления о намерениях господина Ремо. Затем спросила, так ли уж печалит ее возможный отъезд.

– Я никогда не покидала Иллирию, - ответила она нерешительно.
– Но Тео рад, он провел детство в поместье Альмасиоини и говорит, что это чудесное место. Там тихо и спокойно, из окон видно море, и вокруг дома разбит чудесный сад, где можно гулять хоть целый день...

В словах этих мне послышалась знакомая тоска - Флорэн, как и я, тяготилась заключением в четырех стенах. Госпожа Эттани была домоседкой даже по меркам чопорной Иллирии, и если другие почтенные семейства выбирались на пикники, ездили в гости или проводили лето в загородном поместье, то Фоттина всему предпочитала общение с соседками-подругами в собственной гостиной, не замечая того, как одинока ее дочь.

Как можно горячее я поддержала высказанную Флорэн надежду на то, что жизнь в загородном поместье куда интереснее, чем в городе и рассказала, как любила гулять во время жизни в Венте. Повторяя слова, которые только сегодня ночью говорила Вико, я ощутила некое чувство вины - почему-то с ним у меня получалось говорить сердечнее, от души, здесь же я чувствовала, что всего лишь играю роль добросердечной собеседницы. Странно, ведь Флорэн, в отличие от равнодушного Вико, слушала мой рассказ с горящими глазами, не замечая некоторой натянутости в моем голосе, и даже попросила показать ей мои наброски. Альбом лежал в моей комнате, надежно спрятанный под платьями, и я пообещала сестре, что попробую его незаметно передать через Арну.

Незаметно время подошло к обеду, и я совсем растерялась, когда услышала голос господина Ремо Альмасио, в очередной раз почтившего дом Эттани своим визитом. Госпожа Фоттина немедленно метнула взгляд в мою сторону, и мы с Флорэн поспешно сделали вид, что молча разглядываем цветы.

Я с ужасом представила, как вновь придется избегать взгляда господина Ремо за столом, но ошиблась. В неприятных обстоятельствах я очутилась еще до начала обеда. Господин Ремо, поприветствовав присутствующих дам, внезапно объявил, что просит меня, Гоэдиль Эттани, принять скромный подарок. Госпожа Эттани, конечно же, потеряла дар речи, как и ее подруги, а мальчик-слуга, сопровождающий господина Брана, шагнул ко мне со скромным, но дорогим с виду сундучком.

– Я надеюсь, что в платье из этого шелка, равного которому не найти во всей Иллирии, вы будете присутствовать на свадьбе моего сына, госпожа Годэ!
– сказал Ремо Альмасио, от взгляда которого мне стало на мгновение дурно.

В сундучке лежал отрез великолепного шелка темно-вишневого, чуть припыленного цвета. Я, пребывая в страшном смущении, пробормотала несколько невнятных слов благодарности, и куда более искренне поблагодарила в мыслях госпожу Фоттину, которая, придя в себя, позвала Арну и приказала той отнести проклятый сундучок в мою комнату.