Кенни выплясывала на спортивной площадке вместе с остальными девчонками из танцевальной группы. Джулия ждала своего выступления вместе с хором. И даже Джейк торчал на скамейке, ждал, когда придет его очередь выступать в защиту самоуправления учащихся.

Посмотрев на них на всех, Лиз почувствовала себя ничтожеством. Все вокруг нее брызжут талантом – кроме, пожалуй, Джейка. Лиз надеялась, ради блага нации, что его никогда не допустят к управлению государством. И все же даже Джейк был занятен и почти умен, и, когда повзрослеет, думалось Лиз, возможно, составит счастье какой-нибудь девушки. Может быть.

В тот момент Лиз Эмерсон казалось, что она вечно смотрит на людей, которые гораздо, намного лучше ее – такой, как они, ей никогда не стать. Единственное, что у нее хорошо получается, это всех низводить до своего уровня.

В глубине души Лиз надеялась, что она просто еще не нашла своего предназначения; когда собрание кончилось и все устремились к парковке, Лиз выскользнула из толпы и направилась к кабинету школьного методиста.

Вчера она сказала Джулии, что та должна обратиться за помощью. Сейчас и ей представился шанс перестать лицемерить, и она обязана им воспользоваться – это ее долг перед самой собой.

Лиз не хотелось туда идти: они с методистом испытывали друг к другу взаимную глубокую неприязнь с тех самых пор, когда в минувшем году она вспылила в его кабинете: он попытался внушить, что она недостаточно умна и ей нечего делать на курсах углубленного изучения школьной программы, и отказался внести изменения в ее расписание, что позволило бы ей посещать занятия по дисциплинам, которые она хотела изучать.

И все же она пришла к кабинету методиста и постучала в дверь. Терять ей было нечего. Мистер Диксон – даже его фамилия служила доказательством его тупости; нужно вообще не уважать себя, считала Лиз, чтобы с такой фамилией – Диксон – пойти работать в школу [14] – сидел на стуле, причем его задница свисала с обеих сторон. Не без труда он повернулся на стук. Увидев Лиз, методист немного сник, но все равно жестом пригласил ее войти.

– Лиз, – обратился он к ней неестественно бодрым голосом, – чем могу служить?

Лиз медлила в нерешительности. Слова – мне нужна помощь – вертелись на языке, но она была не в силах их произнести. Легкие не выдавливали.

– У меня проблема, – наконец проговорила она.

– Что за проблема? – спросил он, мгновенно насторожившись. – Хочешь поменять расписание на второй семестр?

– Нет, – ответила Лиз и заткнулась. Она понимала, что ей необходимо поделиться с кем-то, объяснить, что она задыхается, но говорить об этом мистеру Диксону она не хотела.

– Мне кажется, у меня легкая форма депрессии, – очень медленно произнесла она.

– О, – отозвался мистер Диксон нервным тоном, поправляя очки.

Интересно, думала Лиз, кто-нибудь из школьников вообще когда-нибудь приходил к нему за советом? Она тоже бы не обратилась – ни при каких обстоятельствах.

– Лиз, – продолжал он, – наверно, тебе лучше обратиться к психиатру. Я не могу назначить лечение…

Ты вообще ни черта не можешь.

– …однако чем, по-твоему, вызвана твоя подавленность? Мы можем поговорить об этом, если хочешь.

Лиз нервно скребла свои ногти. Маникюр облезал, и она видела, как крошечные чешуйки блестящего синего лака падают на ее джинсы.

– Не знаю, – ответила она наконец. – Наверное… Наверное, из-за того, что наделала много ошибок.

Мистер Диксон откинулся на спинку стула.

– Что ж, – сказал он, – думаю, это хороший знак. Видишь ли, Лиз, мы учимся на своих ошибках, и чем больше ошибок совершаем, тем мудрее становимся с годами…

– Ой, не стройте из себя доктора Фила [15] , я не нуждаюсь в этой чуши, – перебила методиста Лиз, ненавидя себя за то, что нагрубила ему, ведь мистер Диксон, возможно, и вправду хотел ей помочь. Она просто не знала, как остановиться. Слишком долго жила на автопилоте.

Лицо мистера Диксона стало суровым.

– Ну хорошо, Лиз. Что же ты хочешь от меня услышать?

– Не знаю, – огрызнулась она. – Разве вам не положено знать, что сказать?

– Мисс Эмерсон, я не могу помочь вам, если вы не хотите, чтобы вам помогли.

Но она нуждалась в помощи. Просто не знала, как о ней попросить, и очень, очень боялась, что ей вообще невозможно помочь.

Мистер Диксон вздохнул.

– Знаешь, Лиз, в молодости я тоже пережил мрачный период. Я всегда страдал некоторым избытком веса…

Лишь неимоверным усилием воли Лиз удалось удержаться от сарказма.

– …и одно время меня очень задевало то, что обо мне говорят. Но я это поборол, – сказал он, подаваясь вперед всем телом. Стул под ним скрипнул. – В какой-то момент осознал: неважно, что обо мне думают; главное – как оцениваю себя я сам…

Ладно, подумала Лиз, у тебя еще семь попыток, но ну их в задницу. Просто убей меня прямо сейчас.

– Запомни, Лиз, – продолжал мистер Диксон, – измениться никогда не поздно. Каждый новый день – это чистая страница, и твоя история еще не написана.