— Я пришел с вами поговорить именно о флотилии… И не только в качестве ее начальника, но и как член обкома.

— Что за торжественное начало? — сказал секретарь с усталой улыбкой.

— Вопрос, видите ли, очень серьезный… На нашу флотилию, как вам известно, приходится большая часть рыбной продукции республики. В угольном бассейне и на крупных комбинатах наши консервы…

— Стойте! — перебил его секретарь с той же усталой, приветливой улыбкой и поднял руку. — Не говорите мне о важности рыболовства, я все это знаю. Скажите мне сразу: что у вас хромает?

— Откуда вы взяли, что у нас что-нибудь хромает?

— После такого предисловия… — рассмеялся секретарь. — Ну, переходите к фактам. Конкретно: что хромает? Чем можем вам помочь?

Начальник флотилии начал объяснять. Говорил он долго, потому что было о чем говорить: в рыболовной флотилии хромала дисциплина: наблюдались анархические стремления; люди работали спустя рукава, без воодушевления; политический уровень у большинства был низкий; были серьезные указания на то, что работа судовой парторганизации оставляет желать много лучшего…

— Меня это удивляет, — сказал секретарь, когда он кончил. — Мы считали секретаря тамошней парторганизации человеком серьезным, бдительным: он даже несколько раз обращал наше внимание на ошибки наших активистов…

— Нужно будет присмотреться к нему поближе, — сказал начальник флотилии. — Там у них что-то не ладится, есть там какая-то гниль.

— Пошлем туда инструктора, — пробормотал секретарь, а про себя подумал: «У нас нет свободных людей, все разосланы… Впрочем, посмотрим…»

Он поднял трубку и набрал номер.

— Вы все еще работаете? До сих пор не легли? Да?.. Зайдите сюда на минутку…

— У нас есть прекрасный инструктор, — сказал он начальнику флотилии, кладя трубку на место. — Он у нас недавно — нам прислали его из профсоюза. Тоже когда-то был рыбаком. Его жизнь — целый роман, только парень он неразговорчивый, особенно когда речь идет о нем самом…

В дверь постучали. В кабинет вошел широкоплечий человек лет тридцати, тридцати с лишним. Он выглядел старше своих лет из-за обрамлявших рот глубоких морщин и начинавших серебриться висков. Глаза у него были пепельно-серые, выражение лица — строгое, замкнутое; оно дышало сдержанной силой и скрытой грустью. Войдя, он остановился у двери.

— Входите, садитесь. Товарищ Жора — начальник рыболовной флотилии. Скажите, товарищ Жора, когда вы закончите ваш отчет?

— На днях закончу, — ответил присланный из профсоюза инструктор, усаживаясь и кладя на колени большие, костлявые руки. — Трудновато мне писать, — прибавил он, сдержанно улыбаясь. — Я не грамотей…

— Зато рыбак, так ведь? — с улыбкой спросил секретарь.

— Был рыбаком.

— Как раз то, что нам нужно. Товарищ начальник рыболовной флотилии расскажет вам, в чем дело, а вы скажите, сможете ли вы нам помочь.

— Расскажите ему, голубчик, — сказал секретарь, обращаясь к начальнику флотилии. — Мы пошлем его как инструктора обкома на «Октябрьскую звезду». Он, как бывший рыбак, знаком с делом…

Бывший рыбак Адам Жора сидел прямо, положив свои большие руки на колени, молчаливый, спокойный и строгий, словно речь шла вовсе не о нем.

Спиру Василиу был в ярости оттого, что начальник флотилии приказал ему никуда не отлучаться на следующий день и присутствовать на заседании, которое ему, Спиру Василиу, сулило либо смертельную тоску, либо неприятности, страх потерять службу и необходимость хоть как-нибудь вывернуться, как-нибудь оправдаться перед начальником флотилии и главным инженером, которые неминуемо потребуют его к ответу.

Особенно болезненно переживал он запрещение выйти в море на сейнере в поисках «Октябрьской звезды». Такие прогулки вошли у него за последнее время в привычку. Часами, а иногда и целыми днями не было видно ничего, кроме водной пустыни, — рыбу ловили в местах, далеких от торговых путей. Василиу представлялось, что он снова в океане, снова в дальнем плавании, как в добрые старые времена, — лет пятнадцать, двадцать назад. Часы, проведенные на сейнере, были единственными, когда он чувствовал, что ему дышится свободнее. Зато в городе и в порту ему все время казалось, что его что-то давит. Ощущение это было странное и крайне неприятное. В порту было много движения, но не было прежнего шумного беспорядка, прежней суматохи. Не было видно пьяных иностранных матросов, автомобили были других заводов, некоторые флаги исчезли с мачт стоявших у причала судов, вместо них появились новые. Все приобрело строгий, сдержанно деловой вид, который удручал и раздражал Спиру Василиу. Но хуже всего было на констанцских улицах. Здесь в прежнее время были гостиницы с пышными названиями: «Королева Мария», «Гранд-Отель»; здесь были банки с тихими, темными коридорами, с мягкими коврами и тяжелыми полузадернутыми портьерами, здесь были пароходные агентства и конторы экспортно-импортных фирм, здесь были рестораны, бары, публичные дома. Василиу ходил по этим улицам, как во сне, наталкиваясь на людей, которые оборачивались и, с удивлением взглянув на него, шутили:

— Смотрите, пожалуйста! Как рано нализался… Поосторожней насчет бутылочки, гражданин!

Они не знали, эти встречные, что он весь ушел в прошлое и, предаваясь сладостным воспоминаниям, мысленно встречает на этих спокойных улицах элегантных морских офицеров, аферистов, неторопливо разгуливающих банкиров, важных, избалованных и усталых, содержателей ресторанов, лица которых расплывались при виде его в радостную улыбку, девиц, которые вешались ему на руки, — по одной на каждую, — когда порог соответствующих заведений переступал он, Спиру Василиу, старший помощник капитана «Арабеллы Робертсон».