Было уже очень поздно, когда, наговорившись до хрипоты и допив бутылку Курвуазье, они простились и Василиу ушел. Анджелика лежала в кровати с открытыми глазами, не зажигая света. Она не могла заснуть. Ей было отчего-то смешно, она была возбуждена и чувствовала себя плохо. Возбуждена она была от страстных излияний Василиу, но в то же время ее смущало, что он настолько старше ее, что он ей не пара, и мысль об этом оскорбляла ее, рождала желание избавиться от такого поклонника. Ее раздражало, что он так долго болтает и шепчется с отцом в соседней комнате, что они не тушат света. Потом она услышала, как Спиру, наконец, ушел, а отец все еще бормотал себе что-то под нос и ходил из угла в угол по комнате. Но вот дверь тихонько открылась.

— Ты спишь, Анджелика? — шепотом спросил господин Зарифу.

Анджелика с минуту колебалась, не зная, как ей быть: притвориться спящей или ответить и решила все-таки ответить.

— Что тебе? — проговорила она нарочно сонным голосом.

— Я долго говорил с Василиу, — тихо начал господин Зарифу. — У этого малого большое будущее.

Анджелика молчала.

— Большое будущее, — повторил ее отец и закрыл дверь.

Повозившись еще в соседней комнате, он потушил свет. Было слышно, как он вздыхает, как скрипят под ним пружины продавленного дивана. Потом все стихло.

Но Анджелика долго еще не могла заснуть, лежа на спине и подложив под голову свои полные, мягкие руки. «У этого малого большое будущее, — думала она, — и большая, противная лысина…» Потом вдруг повернулась на бок и, уткнувшись в подушку, горько заплакала.

Спиру Василиу не пошел домой, а, решив проветриться после выпитого коньяка, отправился гулять по пустынным улицам, откуда открывался вид на залитый электрическим светом и окутанный дымом порт. Он остановился над зданием казино и стал смотреть на море. Было слышно, как волны с шумом разбиваются о мол. За мигавшими цветными огнями маяков начиналась непроглядная тьма. Небо было затянуто тучами и вода казалась черной. Смелые мечты и планы не покидали Василиу, пьянили его. Они увлекли даже господина Зарифу. Осуществит ли он эти планы? Исполнятся ли эти мечты? И если исполнятся, то когда? В каком году? Потому что лет им осталось не так уж много. Признаков того, что мечты претворятся в жизнь, было мало. «Вернее сказать, их почти нет», — думал Спиру Василиу. Шел редкий снег. С моря дул холодный ветер, который трепал где-то в темноте и заставлял хлопать невидимые флаги.

«Октябрьская звезда» была спущена на воду в Любеке в 1902 году. Она перевозила уголь в Северном море, всякие грузы — «general-cargo» — в Средиземном и вдоль берегов Африки, потом опять уголь, но уже в китайских водах, а иногда, кроме угля, — оружие и боеприпасы. Название парохода и флаг, под которым он плавал, менялись в зависимости от национальности покупавших его судовладельцев или пароходных обществ. За свое полувековое существование он назывался и «Теодора», и «Пунта Дельгада», и «Стёртебекер» и разными другими именами. Избороздив холодные, серые воды Северного моря, голубые и соленые Средиземного и синие просторы океанов, он плавал теперь в более пресных, пепельно-зеленых, темных и мутных водах Черного моря, в которых нередко встретишь целые стволы с корнем вырванных ветел, отнесенных течением на сотни миль от устья Дуная.

Теперь, застопорив машину, «Октябрьская звезда» медленно дрейфовала вдоль берегов Добруджи. Угрюмым, скучающим, недовольным маленькой зарплатой механикам, смотревшим на нее с рыболовных куттеров, и рыбакам на лодках, бригады которых со всех сторон окружали пароход и заполняли все видимое водное пространство, она казалась подвешенной в воздухе на линии горизонта над гладким, бирюзовым и сверкающим сегодня морем. За этим голубым пространством была более темная, дымящаяся и, вместе с тем, сиявшая на солнце полоса, отмечавшая нижнюю кромку неба, а над ней плавал голубой силуэт «Октябрьской звезды». Иногда из трубы парохода вырывались клубы черного дыма — сигнал для ориентировки рыболовных бригад. Несмотря на ослепительно яркое солнце и голубое небо, на всем лежала печать таинственности и фантастичности, словно все это происходило где-то в неведомых морях, и неподвижный пароход этот подавал дымовые сигналы каким-то судам, занятым непонятным, таинственным делом.

На самом же деле суда эти были заняты просто-напросто ловлей белуги и осетра, камбалы и мелкой акулы, которая водится в илистых впадинах и устричных полях на дне Черного моря.

В первые дни рыбакам сопутствовала удача: в этих местах было много белуги и дно казалось буквально вымощенным камбалой. Были бригады, уже выполнившие месячную норму. Некоторые из них, удовлетворившись этим, не желали больше работать, и на нескольких лодках люди уже поговаривали о возвращении домой. Даже Емельян Романов, известный рыбак и старшина передовой бригады, бросил работу и отправился на пароход.

Было утро. Два или три белых перистых облачка таяли в голубом небе. Море искрилось на горизонте, становясь там совершенно гладким и светло-голубым, почти белым.

Моторный куттер весело рокотал, выкидывая на чистую воду дым от дизтоплива, и подпрыгивал на волнах, поднимая пенистые брызги. Он слегка покачивался, и верхушка его мачты выписывала в воздухе короткие арки. Емельян лежал на боку на дне лодки, подложив руки под голову, и смотрел то на тянувший его на буксире куттер, белый пеньковый буксирный трос которого иногда погружался в воду, иногда снова натягивался, щелкая по воде, как бич, и разбрасывая брызги во все стороны, то на огромного Косму с его невероятно мускулистыми руками. Косма был занят тем, что оттачивал напильником стальное острие багра.

— Ермолай! — зычно гаркнул Емельян, поворачиваясь ко второй лодке.

Над ее бортом показалась круглая рыжая голова на могучей шее.

— Чего тебе?

— Ермолай, выпить хочешь?

Голова, не ответив, исчезла.

Емельян усмехнулся и огляделся по сторонам. На западе, на горизонте, виднелась длинная и низкая желтая песчаная коса и словно вырастали из воды камышовые шалаши. Они скоро исчезли. В море, по беловатой кромке горизонта, плыла «Октябрьская звезда» — серо-голубая, словно подвешенная в воздухе громада с надстройками, мачтами, грузовыми стрелами и приплюснутым неподвижным столбом дыма, похожим на гриб. Все это было настолько ярко освещено солнцем, море так ослепительно сверкало и переливалось алмазами, воздух был так чист и прозрачен, что Емельян снял картуз со своей лохматой, седеющей головы, поднял его вверх, потянулся от удовольствия и, положив картуз себе на нос, заснул.