Наконец, мотор застопорил и остановился. Над лодкой выросла высокая, обшитая железом стена — борт парохода. Сверху, облокотившись на планшир, на них смотрели люди. Вокруг, на мягких круглых прозрачных волнах, качались другие куттеры и другие лодки. На куттерах перекликались механики с мускулистыми, загорелыми торсами; даниловские рыбаки, сидя в лодках, узнавали знакомых из Мангалии, из Сфынту-Георге.

— Сулейман? Как живешь?.. Трифон! И ты здесь? Ну как, много наловили?

Сулейман был сухой, поджарый рыбак, туго подпоясанный шерстяным поясом.

— Черта с два! — крикнул он со смехом, вращая белками и скаля зубы, резко выделявшиеся на коричневом лице.

— Что ж, чем черт не рыба! — весело крикнул Емельян. — Особливо ежели копченый! А у вас как сегодня, Федор?

Сидя подбоченившись в лодке и лихо сдвинув набекрень картуз, Емельян, как на качелях, то взлетал, то опускался вместе с волной, оживленно перебрасываясь словечками со всеми, кто был от него на расстоянии до ста саженей. У него свободно хватало легких на то, что другим было почти не под силу. Но вот что-то так его заинтересовало, что он прервал начатый разговор со знакомцем из Сфынту-Георге и, замерев от любопытства, уставился в сторону парохода, где по штормтрапу — сети с широченными ячеями — карабкались плечом к плечу четверо или пятеро босых людей. Трое из них, голые по пояс, были совершенно коричневые от загара. Один был хорошо знаком Емельяну: у кого еще могли быть такой ширины плечи? Кто мог так косолапо и в то же время ловко — как медведь по дереву — ходить по штормтрапу? Емельян находился в чрезвычайном возбуждении.

— Косма! — завопил он, спрыгивая с банки. — Берись за бабайки! Айда!

Парень с удивлением посмотрел на старшину. У его ног лежал отточенный багор, покончив с которым, он принялся за длинный нож. Ему очень не хотелось отрываться от этого занятия, пока лезвие ножа не станет как бритва.

— Айда за Ермолаем!

С терпеливой улыбкой (как, мол, не услужить дяде Емельяну, — ведь у всякого есть свои причуды, — хотя бог его ведает, на что ему понадобился Ермолай) Косма налег на весла. Они пристали к другим трем лодкам, стоявшим рядом борт о борт. Позади них, прижавшись к пароходу, тоже стояли лодки, которые то и дело окачивало из непрерывно работающего насоса. Кузьма и Емельян полезли вслед за Ермолаем.

Палуба была запружена без умолку галдевшими рыбаками, рабочими и работницами консервного завода и матросами в коротких портках, с синей татуировкой на мускулистых руках. Отовсюду выскакивали люди, разыскивавшие кого-то, взывавшие наудачу: «Мариникэ!» и, не дождавшись ответа, снова исчезавшие где-то во внутренних помещениях парохода или на верхних палубах.

В одной из групп Ермолай беседовал с Прикопом. Рыбаки, обступившие их со всех сторон, весело смеялись. Емельян с Космой подошли поближе.

— Товарищ председатель, — говорил Ермолай, — ты у меня знаешь где? Здесь, в самом сердце!

Он ударил себя тяжелой ладонью по груди, которая загудела, как туго натянутый барабан.

— В самом сердце! Иди, брат, я тебя поцелую!

Прикоп уклонился от его медвежьих объятий и серьезно, но самым дружеским тоном, ответил рыбаку:

— Что говорить о пустяках! Это мой прямой долг. Трудящиеся выбрали меня председателем профсоюза, значит, я обязан о них заботиться. Правильно, товарищи?

— Правильно, — загудели рыбаки и переглянулись: молодец, мол, этот пройдоха Прикоп. Мозговитый парень, ничего не скажешь…

— Я так и сказал буфетчику, — продолжал он. — Если есть — почему не дать людям? Там у него сотни бутылок стоят, а наши рыбаки чтоб воду дули? Они, говорю, товарищ буфетчик, жизнью для народа рискуют!

Рыбаки опять одобрили: прав товарищ председатель! Ну и золотой человек!

Прикоп продолжал говорить спокойно и уверенно. Но Емельян не стал его слушать и отправился вслед за Ермолаем, заметив, что квадратный богатырь тихонько выбрался из круга и, раскачиваясь на своих коротких ногах, стал пробираться на корму. Шлепая босыми ногами по нагретому солнцем железу, он на ходу сигнализировал приятелям, подмигивая им хитрым, блестящим от возбуждения глазом: ступайте, мол, за мной, не пожалеете! Рыбаки гурьбой повалили за ним — посмотреть, что там за забава.

Продовольственный склад и буфет находились на корме в подпалубном помещении. Здесь было тесновато и довольно темно. По стенам тянулись высокие полки, уставленные консервными банками, ящиками с мармеладом, сахаром, печеньем и т. д. Отдельно от провизии стояли сотни бутылок с разноцветными жидкостями: зеленой, лимонной, оранжевой. Артельщик, он же и буфетчик, с желтым лицом и бритой головой имел всегда вид безразличный ко всему на свете. Прикоп, председатель, был его закадычным другом. Ермолай остановился спиной к бутылкам и, заметив появление Емельяна и других, притворился, что разглядывает ярлыки на коробках.

— Вам мыла для бритья, товарищ? — спрашивает артельщик.

Ермолай пожимает плечами — нет мол, не нуждаюсь — и продолжает с самым независимым видом рассматривать ящик с бисквитами. Емельян, едва удерживаясь от смеха, толкает приятелей в бок.

— Желаете бисквитов? Или что-нибудь из консервов? Может, конфет?

Ермолай возмущенно трясет головой: конфеты! Вот так угадал! Спасибо!

— Может, стекло на лампу?

Емельяна душит смех. Сопровождаемый рыбаками, он с глухим стоном вскакивает на палубу. Здесь ярко светит солнце. Емельян хохочет, стоя у закрытого люка, на котором куча лука насыпана рядом с углем. Потом смолкает и прислушивается к тому, что происходит в буфете. Ермолай наконец заговорил. Он обижен на буфетчика.