В 13.05 в здании школы раздался первый очень сильный взрыв, разворотивший крышу спортзала. Через 22 секунды – второй.

За тем, что происходит вокруг школы после взрывов, Шамиль Рузаев наблюдал по телевизору из дома своих дальних родственников в предгорном селении под Карабулаком, где раньше отсиживался после нападения на Назрань. Об этом доме никто не знал – ни Полковник, ни члены политсовета. Для хозяев дома и соседей он был ученый-историк, который работает над диссертацией и потому ему нельзя мешать. Занятостью объяснялось и то, что он никогда не выходит из дома. «Диссертация» для жителей селенья звучало солидно, да и сам Шамиль с его городской бородкой, щегольскими усами и бледностью был таким, каким и полагалось быть молодому ученому.

До селения он добрался на попутном грузовике, незамеченным проскользнул в дом и сразу включил телевизор. То, что он увидел, вогнало его в оцепенение. Отовсюду неслась стрельба, омоновцы и гражданские стреляли по школе, из школы стреляли по ним, из окон спортзала и из пролома, образовавшегося после взрывов, выпрыгивали взрослые, помогали спуститься детям. Малыши были голые, в одних трусиках, женщина в порванных обгорелых платьях, почти все в крови. Многие падали и оставались лежать на асфальте, то ли раненые, то ли обессиленные. Их подхватывали на руки, оттаскивали в сторону, к машинам «скорой помощи», к легковушкам частников. А пальба продолжалась, в школе гремели мелкие взрывы, из окон повалил дым.

Из-за угла выдвинулся танк, выпустил два снаряда по окнам второго этажа. Над школой появились три боевых вертолета, закружили, как коршуны. Рухнули перекрытия спортзала, выплеснув наружу клубы дыма и снопы искр. По команде, слова которой потонули в стрельбе и взрывах, пошли на штурм спецназовцы «Альфы» и осетинский ОМОН под прикрытием снайперов в соседних домах. Во дворе суматошно, как на пожаре, метались люди, тащили на носилках раненых и убитых.

Сознание Шамиля словно бы выключилось. Он слышал скороговорку телекомментаторов, но не понимал, о чем они говорят. Он видел мелькающие на экране кадры, но они не складывались в единый событийный ряд, существовали каждый сам по себе. Он понимал только одно: то, что происходит в Беслане, это апокалипсис, конец жизни. С этого дня жизнь будет разделена надвое: до Беслана и после Беслана. Своей вины он не то чтобы не чувствовал, но ощущал себя частью мирового зла, правившего кровавый шабаш в мирном осетинском городке. Он мог быть там, в школе, среди тех, кого добивали снарядами из танка и выжигали огнеметами. Он мог быть снаружи, среди потерянных людей, отыскивающий своих близких среди живых и мертвых. Это не имело значения. Он нес в себе частицу мирового зла, как несет ее каждый человек. Зло не существует где-то там, отдельно, оно во всех. И когда частицы зла, рассеянные во многих людях, складываются, происходят самые страшные катастрофы. Есть только один способ убить зло в себе – убить себя.

Только часа через два к Шамилю вернулась способность видеть и понимать то, что происходит на экране. Там уже ничего не происходило. Утихла стрельба, эвакуировали последних раненых, догорала школа. Люди стояли и молча смотрели на мертвый спортзал. Камера медленно панорамировала по лицам, задерживаясь то на одном, то на другом. Вот возникло почему-то показавшееся знакомым лицо человека в обгоревшей штатской одежде, со ссадинами на лице, с приподнятой шрамом верхней губой, создававшей впечатление, что он усмехается. Он то ли обнимал, то ли удерживал за плечи молодого осетина в армейском камуфляже, тоже порванного и обгоревшего, с безумными глазами, с покрытым копотью лицом. По лицу, оставляя светлые полосы, катились слезы.

Осетинские мужчины не плачут.

Плачут.

Из книги депутата Д.Рогозина «Враг народа»:

800 раненых, 353 убитых, из них больше половины дети. Таков был итог бесланской трагедии.

Во второй половине октября, когда закончился сорокадневный траур по погибшим, Тимур снова прилетел в Беслан. Теймураза он нашел в родительском доме с завешенными зеркалами и телевизором. Все сорок дней, как того требует обычай, он не выходил на улицу и не с кем не встречался. И все сорок дней не брился. Увидев Тимура, он не удивился.

– Я тебя ждал. Меня некому побрить. Отца нет. Ты старший. Сделай это.

Это тоже был обычай: в день окончания траура старший в семье бреет младшего. Когда Тимур соскреб с его лица густую щетину, Теймураз сказал:

– Ну вот, теперь я могу действовать.

Это означало, что теперь он может выполнить свой долг. Долг этот был – кровная месть.

Любая агрессия против отдельного человека или государства всегда вызывает двойственную реакцию: мгновенную, как инстинктивный ответный удар или движение защиты, и долговременную, основанную на анализе всех причин и обстоятельств агрессии. Первой реакцией американского президента Буша на атаку террористов на башни Всемирного торгового центра в Нью-Йорке года было введение войск в Афганистан и свержение режима талибов, которые виделись главным источником мирового зла. Первой реакцией российского президента Путина на трагедию в Беслане было обещание уничтожать террористов в любой точке мира и отмена выборов губернаторов.

Долговременная реакция зависит от того, кем государство считает свое население: ответственными гражданами, способными воспринимать любую правду, какой бы она ни была, или стадом, которое нужно утихомирить любыми способами.

У Шамиля Рузаева не было сомнений в том, по какому пути пойдет Москва. Правда была слишком унизительна для России, которая продолжала считать себя великой державой. Пожертвовать сотнями жизней детей и взрослых – вот и все, что она смогла.

Власть считала народ не просто стадом, а стадом агрессивным, склонным к массовому безумию. В этом Шамиль был с властью согласен. Народ, когда он превращается в толпу, непредсказуем, от него можно ожидать всего. Власти это хорошо понимали. Недаром уже на вторую ночь после захвата школы десятками патрулей и блок-постов перекрыли все автотрассы, связывающие Северную Осетию с Ингушетией, перекопали все грунтовые дороги на административной границе. Чтобы осетины, обуянные жаждой мести, не ринулись громить ингушей. Недаром следователи Генеральной прокуратуры как вцепились в цифру 32 боевика, так и держались за нее, игнорируя показания многочисленных свидетелей, утверждавших, что террористов было не меньше пятидесяти. 32 – очень удобно. Один захвачен и предстанет перед судом, остальные уничтожены, некому мстить.