— Я жду! — Егоров нетерпеливо затопал шерстяным носком о паркет.

Паспорт Рогожина был изучен во всех подробностях от первой до последней страницы. Участковый даже попробовал рассмотреть его на свет. При этом зажатая под мышкой Егорова преступная улика постоянно стремилась выскользнуть.

— Карточка старая, — сделал внушение Егоров, возвращая паспорт хозяину. — Карточку поменять и в течение суток доложить об исполнении!

— Ну, ты где пропал, засранец?! — Из мастерской в коридор выглянул Шилобреев.

— Это дружинник, — ободрил я теряющего уверенность генерального директора.

— Ваши документы! — заметив меня, потребовал Егоров.

— Долго ждать?! — окликнул его автор экстремальных полотен. — Водка греется!

— Зайдете с шестнадцати до семнадцати часов, — строго наказал мне участковый. Нетвердой походкой он пересек прихожую и обернулся. — По вторникам и четвергам! — уточнил, обнимая за талию постабстракциониста. — Спросить лейтенанта Егорова!

— О чем тебя спросить, лапа?! — Шилобреев увлек его в мастерскую. — Ну вот хотя бы, сколько у Гогена было баб, ты в курсе?!

Дверь за ними захлопнулась, и ответа нам с Рогожиным услышать было не суждено.

— На вас мой спортивный костюм! — нервно заметил Пал Палыч.

— Извините, — смутился я. — Прошу покорно в комнату. Я переоденусь и тотчас верну.

— Да уж нет! — скривился Рогожин. — Увольте! И кроме того, у меня мало времени!

— Какая удача! — Я сопроводил Рогожина в свою комнату. — Тогда перейдем сразу к сути.

Пал Палычу был предложен стул, сам же я устроился на диване. С мужем-рогоносцем всегда разговаривать скучно и тяжело. Я знал об этом раньше и убедился в очередной раз.

— Сегодня утром я видел свою жену, — как-то со скрипом начал Рогожин. — Мы с ней встретились в «Аркадии».

— Завидую вам, — постарался я серьезно отнестись к его сообщению. — И что дальше?

— Не ерничайте! — вспылил Рогожин. — Она во всем созналась!

«Вот уж дудки! — подумал я. — В том, чего не было, — это я могу еще поверить. Но чтоб Европа да созналась в том, что было!»

— Позвольте, а как вы узнали мой адрес?! — вдруг спохватившись, перевел я разговор на свое.

Все же официально я числился в покойниках. Странно еще, что на приватизированную мою комнату каких-нибудь дальних охотников-родственников не сыскалось. Впрочем, это было как раз не странно: все родственники давно позабыли о моем существовании, а торопиться с их розыском в занятой исключительно самосохранением нашей бюрократической системе никто бы не стал. Что касается Игоря Владиленовича, то после достижения нужного результата он, полагать надо, выкинул меня из головы в свете новых увлекательных задач. Пешка умерла — да здравствует следующая! Но, судя по смущению Рогожина, источники его информации были куда как прозаичней.

— У Веры Аркадьевны в записной книжке ваш телефон. — Пал Палыч захлопотал в поисках сигарет, и я предложил ему свои. — Благодарю. Она имела неосторожность назвать вас по фамилии. Дальше мои подчиненные…

— Понятно, — кивнул я. — Можете не продолжать. С таким штатом вам по плечу решение и более сложных проблем.

Рогожин отмолчался.

— Итак, Пал Палыч, — подстегнул я его, — извольте объясниться. У нас мало времени.

— Сколько вы хотите, чтобы оставить Веру Аркадьевну в покое? — медленно произнес Рогожин, пряча глаза.

«Началось! — Я напустил на себя деловитость и приготовился к аукциону. — Все вы, «гамбургеры» московские, одним, чем не скажу, мазаны! Если б ты меня пристрелить пообещал, я б тебя понял. Если б ты попытался набить мне рожу, я б тебя понял. Я понял бы тебя даже, если б ты разрыдался у меня на груди и заявил, что жить без нее не можешь!»

— А сколько вы предлагаете? — спросил я прямо.

Зять Маевского замялся.

— Десять тысяч! — выдавил он и поторопился тут же добавить: — Долларов!

Либо Рогожин был жмот, либо ценил меня дешево, либо, что вполне вероятно, тесть его особенно к деньгам не допускал и сверхприбылями не баловал. А возможно, и все вместе.

— Так вы полагаете, что жена вам изменяет? — Я подошел к окну и выглянул за занавеску. — А вам не жена, Рогожин, изменяет. Вам здравый смысл изменяет люто.

Один топтун Рогожина грелся в машине, второй — сторожил подъезд.

— Что вы хотите этим сказать?! — Пал Палыч следил за мной злыми и растерянными глазами.

— У моего любимого художника современности Евгения Монина есть картина под названием «Грачи улетели». — Я вернулся на диван. — Так вот, эта картина не продастся. За сим позвольте откланяться. У меня была тяжелая ночь.

— Вы пожалеете! — Рогожин стремительно встал и вышел, громко хлопнув дверью в прихожей.

А я стремительно лег и накрылся стеганым одеялом. Но сон больше не шел. Сбросив одеяло, я посмотрел на окно между неплотно задернутыми шторами. Снег еще шел, а сон — уже нет.