Пока Муренцов курил, пришли довольные и радостные казаки. Принесли еще несколько подстреленных щук. Рыбы хватало на хорошую щербу, для всего взвода. Муренцов продекламировал.

Вода за холодные серые дни в октябре

На отмелях спала — прозрачная стала и чистая.

В песке обнаженном оттиснулась лапка лучистая:

Рыбалка сидела на утренней ранней заре.

— Ваши стихи, господин сотник? Ну в смысле, вы написали? — Спросил Ганжа.

— Нет Юра, к сожалению не мои. Я писал о другом.

И плакала земля когда ломали храмы,

когда кресты переплавляли на рубли

Когда врагов под стук сапог охраны

десятками стреляли у стены.

Но кто заплачет обо мне?

Когда судьба закончит счет,

и жизнь моя, под слово-пли!

У грязных стен замрет.

— Давно это было, когда был молод как ты. Не понравилось?

— Да нет, здорово, Сергей Сергеич. Хотя я стихи не признаю, — упрямо нагнув голову сказал Ганжа. — Стихи, поэзия, ананасы в шампанском это все для господ. А мы казаки, наше дело воевать.

— Точно, — согласился Муренцов. — Воинственные британцы это тоже признавали.

Если рекрут в восточные заслан края —

Он глуп, как дитя, он пьян, как свинья,

Он ждет, что застрелят его из ружья, —

Но становится годен солдатом служить,

Солдатом, солдатом, солдатом служить.

— Зачем вы так? — обиделся Ганжа. — Я не о том, что стихи не нужны. Просто их пишут слюнявые интеллигенты для таких же как они, барышень.

— Ты не прав, казак. Ты просто не читал настоящих поэтов. Стихи - это отражение души любого человека, в том числе и солдата. Вот послушай:

Та страна, что могла быть раем,

Стала логовищем огня,

Мы четвертый день наступаем,

Мы не ели четыре дня.

— А это ваши?

— Нет Юра, и это тоже не я… Друг мой, прапорщик Гумилев. Я его знал еще по той войне. — Светлый был человек, Николай.

— Казак?

Муренцов засмеялся.

— Нет, не казак. Просто русский офицер и еще поэт.

— Жаль, что не казак. Вам тоже писать надо, может быть и про нас напишите..

Муренцов вновь засмеялся.

— Слушаюсь! Есть написать книгу о нас и о нашем времени.
– Взглянул на часы. Посуровел- Ладно, хватит прохлаждаться. Пора возвращаться.

* * *

Стояла та особенная ночь, какая бывает только в предгорье. Солнце зашло за горы, висела какая-то густая, бархатная темнота. Сотня без конца вела разведку и участвовала в боевых операциях. Намаявшись за день, казаки спали, плотно обложившись дозорами, которые, выдвинувшись со всех сторон, чутко вслушивались в темноту. Недалеко, в долине горели костры, в свете пламени выделялись человеческие фигурки и тени щиплющих траву лошадей, отфыркивающих ночные запахи.

Воздух был резок и душен. Пахло разнотравьем, дымом костра, необъяснимым и щемящим чувством детства.

Казачата выпасают коней в ночном, понял Муренцов. Не спалось. Он накинул на плечи шинель и пошел в сторону костра.

В свете луны от его фигуры отражалась длинная тень, ложилась на обочину. В степи, на дороге, у реки — везде было пусто тихо.

Только лишь в бархатной июньской темени в поле у огня слышалось:

 Поехал казак на чужбину далеку

 На добром своем коне вороном,

Свою он краину навеки покинул...

Заливался мальчишеский тенорок и будил густую печаль в казачьих сердцах:

 Ему не вернуться в отеческий дом.

Голос дрожал и ворошил самое потаенное, о чем думает казак:

Напрасно казачка его молодая

Все утро и вечер на север смотрит.

Все ждет она, поджидает — с далекого края

Когда же ее милый казак-душа прилетит.

Муренцов узнал голос Бориски, своего белорусского крестника, спасенного им от полицаев.

Казак, умирая, просил и молил

Насыпать курган ему большой в головах.

У костра сидела стайка подростков, казачат, вызвавшиеся в ночное. Хворостинами вытягивали из костра печеную картошку.

Поодаль от огня, покашливая от дыма, сидели взрослые казаки с карабинами, боевое охранение.

С ними сотенный Щербаков.

Увидев Муренцова кивнул ему головой, теснее придвинулся к остальным казакам.

— Присаживайся, Сергеич. Тоже не спится односум?