Седельные вьюки у многих казаков распухали до невероятных размеров. Только у командира 1конного дивизиона 5го полка ротмистра Бондаренко в обозе было два больших фургона, набитых до отказа награбленным добром.

К тому же и партизаны Тито тоже не отличались благородными манерами. Грабежи среди них были не редкость. Часто переодевались в казачью форму и грабили местное население под видом казаков.

До поры до времени Берлин не обращал на это никакого внимания. Но время переговоров с Гитлером хорватский премьер-министр Мандич пожаловался на бесчинства казаков и попросил вывести дивизию из страны. Однако военная ситуация не позволила это сделать, и на переговорах было решено, что дивизия пока должна остаться в Хорватии, при условии, что германское командование наведет дисциплину в казачьем корпусе.

Фон Паннвиц приказал своим офицерам покончить с мародерством. Заставить же казаков расстаться с добычей зачастую удавалось только пустив в ход плеть.

Но генерал фон Паннвиц все же навел порядок. Особо распоясавшихся мародеров казаки судили своим судом. Наказание было простым, но эффективным- плетюганы.

Щербаков напрягся, желваки заходили под кожей.

— Где?! — глухо спросил он.

— В семи верстах от сюда.

— Коня мне! Живо!

Весь путь до сербского села казаки проскакали наметом.

С лошадиных боков падали в пыль мыльные клочья пены. Лошадей отановили только увидев казаков своей сотни. Щербаков спешился, вытер заскорузлой ладонью пену с конской шеи.

Село словно вымерло. Закрылись ворота и ставни. Над домам и садами повисла тревожная тишина, лишь где-то из под сарая захлебывалась лаем чья-то собака.

Еще тлели кизяки в печах-тандырах.

Один из казаков был убит, несколько — ранено.

В домах где жили родственники партизан все было перевернуто верх дном. Казаки уже отыскали ямы с зерном, насыпали его в мешки, вязали вьючками сено, тащили муку, козьи бурдюки с коровьим маслом, пили тут же молоко. Несколько домов горели. Село было окутано жирным черным дымом.

Шербаков завертел головой, будто разыскивая кого-то, увидел казака тащившего на плечах два седла. Догнал его, отобрал седла, отбросил их к забору. Казака перетянул плетью.

Наливаясь гневом забежал в первый же дом, где у забора стояли привязанные кони.

У порога лежал мертвый серб в штатской одежде, со старой винтовкой. По дому летал пух. Перины и подушки были изрублены шашками.

В соседней комнате орудовали казаки. Двое грузили одежду хозяев в необъятные чувалы.

Щербаков ощерился, громко закричал:

— Сто-оооой!

Но ему никто не подчинился, напротив, обступили со всех сторон. Оскалились как волки, ожидая, когда вырвется неосторожное слово и сорвет планку, за которой уже нет дороги назад. Только смерть.

— Ну чего ты?.. Чего? — Ласково спрашивал Григорьев, заходя со спины. Из под распахнутого на груди мундира выглядывал Сталин.

У Григорьева блестели зубы и хищно дрожали ноздри.

И тогда сотенный вскинул пистолет.

Хлопок. Пуля ушла в потолок, посыпалась штукатурка. Ствол направлен в лицо тому кто ближе.

— Сукины дети!

Опомнившиеся казаки прижались спинами к стене.

— Не убивайте, господин есаул! Христом Богом… Бес попутал.

Щербаков исхлестал их нагайкой. Приказал опорожнить баулы. Лично проверил исполнение приказа.

Внезапно увидел как рослая лошадь помахивая хвостом тянет голову вперед, прямо в открытое окно.

Невысокий, ростом с подростка казак, ловкий как хорь, сидя в седле вытянул из окна баул с вещами, перекинул его через седло.

— Стой! — крикнул сотенный.

На мгновение безусое лицо казака стало растерянным, но тут же он пригнулся к луке седла и и ударил коня каблуками сапог.

— Стой, байстрюк!

Конь взвился и через мгновение бешеным наметом скрылся в ближайшем проулке.

Щербаков опомнившись покрыл казаков самой отборной бранью:

— Сукины дети вы, а не казаки! Вам не воевать, а бабам юбки нюхать! Вот это был казак! Как его фамилия?

— Ганжа -Кто-то ответил.

Щербаков сунул пистолет в кобуру. Вдел ногу в стремя. Конь, приседая на задние ноги, заходил под ним мелким бесом.

— Весь дуван сдать в обоз. Командира взвода через час ко мне.

Еще раз повторил: - Сукины дети! — Плюнув, огрел коня нагайкой и исчез в облаке пыли.

* * *

Утро выдалось ясное, но морозное. Ночью выпал снег, ветки деревьев обросли белой щетиной инея, искрившегося под солнечными лучами. Заячий след петлял в саду между деревьями.

У штаба полка была толкотня. То и дело к нему подлетали верховые, соскакивали с седел и, торопливо привязав коней, бежали в дом.