Долго не спали казаки, а заливисто хохотали по углам. Снова и снова кто-нибудь просил Толстухина Елиферия рассказать очередную байку.

Было ему чуть за пятьдесят. По меркам молодых казаков- дед. Его все так и звали. Серьезный был человек, обстоятельный. Много чего повидавший на своем веку. Рассказывал о гражданской войне. В своих рассказах не щадил никого. Ни белых, ни красных. Ни казаков, ни мужиков.

— В первом лагере, в Славуте, нас охраняли не немцы, а казаки. Говорили, что кубанцы. Только врали наверное. Я одного спрашиваю: «Ты чьих будешь»? А он белюки вылупил и меня вместо ответа — прикладом. День и ночь ходили вдоль проволоки с винтовками.

Елифирий улыбался горько.- Отличиться хотели. Выслужиться! Так понимаю.

— Немцы на вышках сидели. С пулеметами. Нас не стреляли. Не помню такого случая, чтобы с вышки огонь открывали. А вот казаки в нас стреляли. Будто специально выжидали. Я напраслину не наговариваю — говорю то, что видел и пережил. Подойдет, бывало, пленный к проволоке и палочкой к травинке тянется. Голодали ведь страшно! И травинке душа рада! А тут казак с вентарем: «Стрелять буду!» Пленный ему: «Стреляй! Твою мать! Все одно от голода подыхать!» А самому не верится, что выстрелит. Недавно ведь вместе, в одном окопе сидели! Бах! Глядишь и отмучился сердечный.

Другой охранника по матери: «Что ж ты делаешь, лярва?! Снова, бах! И еще один дергается в кровище.

Так что правильно старики наши говорили. Страшен не царь, страшен псарь!

Любил Елифирий рассказать и смешное. И какой бы смешной не была история, преподносилась она всегда обстоятельно и серьезно. Это только добавляло веселья.

Елифирий вопрошал:

— Вот к примеру лампасы. Что же это такое? Откуда они взялись? Кто знает?

И тут же сам отвечал.

— Во-ооот! Не знаете. Потому как, казаки вы тряпошные. Воевать научились, а ни традиций, ни истории своей не знаете. Это я не в упрек вам, хлопцы. Нет вашей вины в том, что батьков ваших постреляли и рассказать о вашей истории было некому. Так вот слухайте деда.

Толстухин устраивался поудобнее. Доставал бумагу для закрутки. К нему со всех сторон тянулись кисеты, пачки с сигаретами.

— Для казака лампас был важен...ну как крест для попа. Его нашивали казачатам на первые штаны. Все! С этого момента он уже считался казаком. Хотя и малым.

Сидят старики на бревнах, курят.

Пробегает мимо какой-нибудь казюня. От горшка два вершка. Сопли до пояса. Но в штанах с помочами. И обязательно с лампасами.

— Мать честная, царица небесная! — таращат глаза старики — никак казаки с лагерей возвернулись?!

Казачонок останавливается.

— Да это не казаки, это я Мишанька.

Старики всплескивают руками.

— А мы тебя и не признали, Михайла Григорич! Ты в штанах с лампасами, ну прямо взаправдашний казак!

— Как взлослый? — спрашивает Михайла Григорич.

— Как взрослый, - подтверждают старики.
– Ты отцу передай пусть, тебе коня готовит. Пора на цареву службу собираться.

Вот потому то большевики и бесились, когда на казаках лампасы видели. Знали, что воин перед ними. Потому за ношение лампасов, также как и за ношение погон, фуражек и за слово казак —стреляли на месте.

А чтобы, страху нагнать, лампасы и погоны казакам вырезали прямо на теле. Вот ей Богу не вру. — И Дед размашисто крестился во всю грудь.

В первом полку есть казак по фамилии Гусельников. Поглядите на него в бане. На одной ноге лампас ему все таки вырезали, пока его не отбили.

Покуривая толстенную самокрутку Елифирий излагал складно. Молодые казаки слушали его раскрыв рты. А Елифирий перекуривал и начинал новую байку.

* * *

Кровати Муренцова и Елифирия стояли рядом. По вечерам Толстухин любил рассказывать Муренцову о своей жизни.

— Казачья жизнь, что на Дону, что на Яике, что на Кубани ничем не отличается.- Неторопливо излагал Толстухин.- Был мальцом помогал отцу по хозяйству, в ночном коней пас. Хозяйство то у нас большое было.

Мурецов слушая незатейливые рассказы и сам вспоминал отцовское имение, сенокос, выгулку лошадей. Картины прошлого приятно кружили голову. Они были сладостны, как первые и чистые впечатления детства.

Елифирий продолжал:

— У нас в Сибири строгое воспитание было. Бывало, в прощеное воскресенье, перед Великим постом подойдешь к родителям и в ноги: «Тятяня, маманя, простите меня Христа ради...».

А тятя отвечает сурово «Бог простит, сынок».

— Потом царя скинули и началась чехарда, то красные петуха пущают, то белые саблями машут. Надоело меж двух огней вертеться и ушел я к полковнику Сладкову, он тогда полком командовал. Потом Уральскую казачью дивизию принял.

— Стой, Елифирий! — перебивает его Муренцов — а в Лбищенском рейде ты участвовал?

— А как же! Участвовал. Мы тогда же и чапаевскую дивизию в пух разделали!

Муренцов приподнялся на локте.

— Ну-ка, расскажи Елифирий.