Шрифт:
— Хорошо.
— Я подключался к вашему уроку в шестом классе, — сообщил Уилтшир. — Вы не будете возражать, если я скажу вам кое-что, дорогой мой Тристрам, я знаю.
Удушающий запах духов Уилтшира и его лицо с подрагивающими ресницами оказались совсем рядом с лицом коллеги.
— А хочу я сказать, что вы говорили детям то, чего, в принципе, говорить не следовало.
— Что-то я такого не припомню, — пробурчал Тристрам, стараясь пореже вдыхать воздух.
— А вот я, напротив, все отлично помню. Вы говорили примерно следующее: «Искусство не может процветать в обществе, подобном нашему, потому что — по-моему, так вы говорили — искусство является продуктом „вожделения отцовства“ (думаю, что правильно передаю ваши слова). Подождите, подождите! — остановил Уилтшир Тристрама, открывшего было рот. — Вы сказали также, что произведения искусства являются, по существу, символами плодовитости. Таким образом, мой все еще уважаемый Тристрам, не только совершенно не понятно, как эта тема вписывается в программу, но более того, совершенно без всяких на то оснований — и вы не можете этого отрицать, — совершенно ни с того ни с сего вы начинаете проповедовать — как бы вы сами это ни называли,
— начинаете проповедовать то, что, мягко говоря, можно назвать ересью.
Прозвенел звонок на ленч. Уилтшир обнял Тристрама за плечи, и вместе со всеми они пошли в служебную столовую.
— Но черт побери, это же правда! — кипятился Тристрам, стараясь справиться с гневом. — Все искусство — это один из аспектов сексуальности…
— Дорогой Тристрам, никто этого не отрицает, до некоторой степени это совершеннейшая правда.
— Но корни здесь глубже! Великое искусство, искусство прошлого, это своего рода прославление завета «плодитесь и размножайтесь». Возьмем хотя бы драматургию. И трагедия, и комедия ведут свое происхождение от праздников плодородия. Жертвенный козел — по-гречески «трагос». Деревенские приапические празднества выкристаллизовались в комическую драму. А возьмем архитектуру… — захлебывался Тристрам.
— Ничего мы не возьмем. — Уилтшир остановился, снял руку с плеч Тристрама и помахал у него перед глазами указательным пальцем, словно разгоняя застилавший их дым. — Ничего такого мы больше делать не будем, правда ведь, дорогой Тристрам? Пожалуйста, очень вас прошу, ведите себя осторожно. Ведь все вас так любят, вы же знаете.
— Я не совсем понимаю, какое это имеет отношение к…
— Это ко всему имеет отношение. Так вот, будьте просто хорошим мальчиком (Уилтшир был по крайней мере на семь лет младше Тристрама) и твердо придерживайтесь программы. Вы не зайдете слишком далеко по неверному пути, если так и будете делать.
Тристрам ничего не ответил, сдержав себя, хотя внутри у него все кипело. Войдя в насыщенную запахами столовую, он умышленно отстал от Уилтшира и принялся разыскивать стол, за которым сидели Виссер, Адэр, Бутчер (название весьма древней профессии), Фрити и Хейзкелл-Спротт. Это были безобидные люди, преподававшие безопасные предметы, обучавшие простейшим навыкам, в которые не могли закрасться противоречия.
— Ты выглядишь совершенно больным, — приветствовал Тристрама Адэр, поблескивая монгольскими глазами.
— А я и чувствую себя совершенно больным, — ответил Тристрам.
Хейзкелл-Спротт, сидевший во главе стола, зачерпнул ложкой жидкого овощного рагу и проворчал:
— От этого тебе станет еще хуже.
— … Эти маленькие ублюдки стали вести себя гораздо приличней, с тех пор как нам разрешили быть с ними построже,
— продолжал начатый разговор Виссер. Он изобразил серию яростных ударов. — Скажем, Милдред-младший. (Кстати, потешное имя: Милдред — девчоночье имя, хотя это, конечно, его фамилия, ну да ладно, возьмем его.) Опять сегодня опоздал! И как вы думаете, что я делаю? Я позволяю «крутым» с ним разобраться. Ну, вы знаете: Брискер, Коучмен — вся эта компания. Они его прелесть как отделали. Две минуты — и готово. Он даже с пола не мог подняться.
— Вы должны поддерживать дисциплину, — одобрительно промычал Бутчер с полным ртом.
— Я серьезно, — проговорил Адэр. — Ты действительно выглядишь совсем больным.
— Ну, до сих пор его не тошнило по утрам, — язвительно бросил шутник Фрити.
Тристрам положил ложку.
— Что ты сказал?
— Это я пошутил, — смутился Фрити. — Я не хотел тебя обидеть.
— Ты что-то сказал о тошноте по утрам.
— Забудь. Это я шутки ради.
— Но это невозможно, — проговорил Тристрам. — Этого не может быть.
— На твоем месте я бы пошел домой и лег в постель, — посоветовал Адэр. — Ты выглядишь не лучшим образом.
— Совершенно невозможно, — твердил Тристрам.
— Если ты не хочешь рагу, — исходя голодной слюной, проговорил Фрити, — я буду тебе очень обязан, — и быстро придвинул к себе тарелку Тристрама.
— Нечестно! — упрекнул Фрити Бутчер. — Надо разделить поровну. А так это натуральное чревоугодничество.
Они принялись перетягивать тарелку, расплескивая рагу по столу.
— Я думаю, мне лучше пойти домой, — сказал Тристрам.
— Давай, — поддержал его Адэр. — Ты, видимо, заболеваешь. Подцепил что-то.
Тристрам встал из-за стола и неверной походкой пошел отпрашиваться у Уилтшира.
В схватке за рагу верх взял Бутчер, и теперь с победным видом шумно втягивал его в себя прямо через край тарелки.
— Обжорство, вот как это называется, — рассудительно проговорил Хейзкелл-Спротт.
Глава 4
— Но как это могло получиться? — кричал Тристрам. — Как? Как? Как?!