Шрифт:
— Но-но! — подал голос солдат. — Ты базар-то фильтруй!
— Прости, начальник, с языка сорвалось! — смиренно произнес Семенчуков.
— Вы не про Коровина часом? — спросила Юля.
— Про него, падлу!
— Семенчуков! — заорал солдат.
— Виноват, виноват! — залебезил тот и опустил глаза вниз. — В общем, пахали мы тамочки и просвета не видели. Туда ведь со всего Союза бедолаг везли. Меня еще по малолетке загребли, на краже. Но я киркой, считай, не махал. Все больше в клубе, картинки малевал. Коровин этот, извиняюсь, любил, чтобы красиво было. Начальство частенько в колонию заглядывало. Но он их не боялся, такие банкеты закатывал, такими подарками одаривал! Говаривали, шубы лисьи дарил, ружья охотничьи! Потому и жил: кум королю, сват министру. У него и кличка была Кум. По всему Союзу знали: к Куму попадешь, живым не уйдешь! Всю жисть попортили, ироды! Я ж там инвалидность получил!
Он шмыгнул носом и вытер глаза рукавом робы.
— Развылся! — презрительно сказал солдат. — Кто тебя воровать заставлял?
— Никто, ой, никто! — всхлипнул Семенчуков и утер слезу сухоньким кулачком. — Все жисть проклятая, искрутила-изничтожила!
— Вы закончили? — нетерпеливо спросил солдат. — Он больше ничего не скажет, раз рыдать начал. Сейчас на жалость начнет давить! Надоел хуже горькой редьки!
— Ну, зачем вы так? — с укором сказала Юля. — Все же человек, художник…
— Да, да! Я — художник! — Слезы хлынули ручьем по сморщенному, как печеное яблоко, лицу Семенчукова. — Никто меня не понимает!
Солдат расхохотался.
— Художник, мама дорогая! От слова «худо»! Дар в нем прорезался! У нас тут много таких. То картины малюют, то в богомольцы идут. А как на свободу выйдут, через месяц-другой глядишь — опять к нам. Семенчуков, лучше скажи корреспондентам, какая у тебя ходка?
Слезы моментально высохли, и Семенчуков скромно потупил взор.
— Шестая!
Солдат удовлетворенно хмыкнул:
— Шестая! Тебя год назад вымели, а ты снова за свое! Так что сырость тут не разводи! — И посмотрел на Никиту. — Скоро ужин! Никто его отдельно кормить не будет!
Никита развел руками, мол, ничего не поделаешь, а Юля неохотно кивнула.
— Ну, тогда пошли! — скомандовал солдат.
Семенчуков поднялся. В его глазах стояла глубокая скорбь, но он привычно заложил руки за спину и, сгорбившись, зашаркал ногами в грубых ботинках к выходу. Солдат открыл дверь.
В этот момент где-то в глубине здания что-то оглушительно грохнуло. Затем еще раз. И еще. Издалека долетели трехэтажный мат, чей-то заливистый визг и отчаянный вопль, а потом сквозь нараставший гул людских голосов раздались первые выстрелы.
Глава 3
Солдат нахмурился и приказал Семенчукову:
— Сидеть! Я сейчас! — и торопливо добавил, заметив, что Никита поднимается со стула. — Оставайтесь здесь! Я посмотрю, что там творится!
Затем он решительно открыл дверь и вышел в коридор.
Дверь он закрыл неплотно, и сквозь узкую щель в кабинет доносился неясный рокот, напоминающий шум прилива, и отдельные резкие крики. Семенчуков с испуганным видом вертел головой, но попыток встать не делал. Юля нашла в сумочке мобильный телефон.
Никита, помедлив минуту, тоже направился к двери.
— Ты куда? — вскрикнула Юля. — Не уходи!
— Я не ухожу! — ответил он. — Просто хочу посмотреть…
Его глаза тревожно блестели, а успевшее загореть лицо посерело. Он осторожно приблизился к двери и выглянул наружу.
— Помогите! — донесся чей-то вопль.
Юля вскочила со стула, и лишь Семенчуков, затушив грубым ботинком окурок на полу, не тронулся с места.
Кричал тот самый конвоир, который только что оставил их в кабинете.
Еще не успев ничего осознать, Никита уже мчался по узкому мрачному коридору туда, где солдат отчаянно сражался с двумя заключенными в таких же, как у Семенчукова, синих робах, с желтыми и сморщенными, как урюк, лицами.
Все трое отчаянно ругались матом. Заключенные пытались открыть тяжелую решетчатую дверь, которая перегораживала коридор. Вцепившийся в прутья солдат, багровый от натуги, пытался ее захлопнуть. Его ботинки скользили по полу, а дверь открывалась все шире и шире. Зэки радостно скалились от восторга, поскольку сопротивление слабело и победа была совсем близко.
Никита врезался в решетку сокрушительным тараном. Она загудела, как барабан, а эхо пошло гулять по коридору. Теперь они толкали дверь с удвоенной силой. Зэки сопротивлялись, но справиться с двумя молодыми парнями было куда труднее, чем с одним. Решетка тряслась, содрогаясь под ударами, но перевес был в пользу Никиты и конвоира.
Внезапно один из зэков вцепился зубами в пальцы солдата. Тот взвыл от боли и отдернул руку. Решетка дрогнула и вновь поползла, открываясь в коридор. За спинами заключенных послышался топот. Это спешила подмога.