— Сколько их у вас, доктор? — спросила Нарцисса.

— Я даже точно не знаю, — отвечал он. — Штук шесть или семь у меня зарегистрировано, а сколько там еще дворняжек — понятия не имею. Чуть не каждый день я вижу какого-нибудь нового детеныша.

Саймон слушал с жадным интересом.

— У вас случайно не найдется местечка, доктор? — спросил он. — Я тут как каторжный — с утра до ночи всех их кормить и поить приходится.

— А ты можешь каждый день есть холодную рыбу с овощами? — серьезно спросил его доктор.

— Нет, сэр, — с сомнением в голосе отвечал ему Саймон, — в этом я не уверен. Я однажды в молодости объелся рыбой, и с тех пор мой желудок ее не принимает.

— Вот видишь, а у нас дома больше есть нечего.

— Полно тебе, Саймон, — сказала мисс Дженни.

Саймон, неподвижно прислонившись к буфету, не сводил изумленного взора с доктора Пибоди.

— И вы на одной холодной рыбе и овощах в таком теле держитесь? Джентльмены, я бы с такой кормежки через две недели в скелет превратился, уж это точно.

— Саймон! — оборвала его мисс Дженни. — Оставьте его в покое, Люш, пусть он своим делом занимается.

Саймон внезапно вышел из своего оцепенения и убрал со стола рыбу. Нарцисса снова незаметно взяла под столом руку брата.

— Тетя Дженни, отвяжись от дока, — сказал Баярд. Он тронул деда за плечо. — Ты не можешь сказать ей, чтоб она оставила дока в покое?

— Что он сделал, Дженни? — спросил старый Баярд. — Он что, есть не хочет?

— Нам всем скоро будет нечего есть, если он будет беспрерывно рассуждать с Саймоном насчет холодной рыбы с ботвой молодой репы, — отвечала мисс Дженни.

— По-моему, с вашей стороны нехорошо так обращаться с доктором, мисс Дженни, — сказала Нарцисса.

— Ну что ж, я по крайней мере могу благодарить вас за то, что вы не вышли за меня замуж. Я когда-то делал Дженни предложение, — сообщил доктор.

— Ах вы, старый седой лгун! — воскликнула мисс Дженни. — Никогда ничего подобного не было.

— Нет, было! Но только я сделал это ради Джона Сарториса. Он сказал, что у него столько хлопот с политикой, что на домашние свары просто сил не хватает. И знаете…

— Люш Пибоди, вы величайший лгун на земле!

— …ведь я ее почти уговорил. Это было в ту первую весну, когда зацвели сорняки, которые она привезла из Каролины; светила луна, мы с ней гуляли по саду, пел пересмешник, и…

— В жизни ничего подобного не было! — вскричала мисс Дженни.

— Посмотрите на нее, если вы думаете, что я лгу, — сказал доктор Пибоди.

— Посмотрите на нее! — грубо повторил за ним молодой Баярд. — Она покраснела!

Она и в самом деле покраснела, и щеки ее пылали, как знамена, но, несмотря на общий хохот, она продолжала высоко держать голову. Нарцисса встала, подошла к ней и обняла ее за стройные прямые плечи.

— Сию минуту все замолчите! — сказала она. — Ваше счастье, что кто-то из нас вообще выходит за вас замуж, и вы должны считать за честь даже отказ.

— Именно за честь я его и считаю, — подхватил доктор Пибоди. — В противном случае я не был бы теперь вдовцом.

— Еще бы вы не были вдовцом! Кто же может жить с такой пивной бочкой и сидеть на одной холодной рыбе с ботвой молодой репы, — заметила мисс Дженни. — Садитесь, милочка. Еще не родился тот мужчина, которого я испугаюсь.

Не успела Нарцисса вернуться на свое место, как снова появился Саймон, на этот раз в сопровождении Айсома, и в течение нескольких минут они сновали из кухни в столовую и обратно с блюдами, на которых красовалась жареная индейка, копченый окорок, жареные белки и куропатки, запеченный опоссум с гарниром из бататов, тыквы и маринованной свеклы; бататы и картофель; рис и кукуруза, горячие лепешки, пресное печенье, длинные изящные кукурузные палочки, консервированные груши и земляника, яблочное и айвовое желе, клюквенное варенье и маринованные персики.

Все замолчали и принялись за еду, то и дело поглядывая друг на друга через стол, окутанные ароматными парами и розовым сияньем доброжелательности. Время от времени появлялся с теплым хлебом Айсом, а Саймон смотрел на поле брани подобно тому, как Юлий Цезарь взирал на покоренную им Галлию [70] или как сам господь бог, когда он созерцал результаты своего последнего химического опыта и увидел, что это хорошо [71] .

— Ну, Саймон, теперь, после всего этого, я, пожалуй, возьму тебя к себе и постараюсь, чтоб ты иногда получал кусочек солонины, — вздыхая, сказал доктор Пибоди.

— Да, пожалуй, — согласился Саймон, окидывая обедающих орлиным взором, как генерал, который бросает свои резервы в угрожаемые пункты, и настойчиво предлагая провиант тем, кто дрогнул. Но даже и доктор Пибоди вскоре вынужден был признать себя побежденным, и тогда Саймон внес пироги трех сортов, небольшой смертоносный плумпудинг, затейливый ореховый торт с виски и фруктами, восхитительный, как ароматы небес, роковой и вероломный, как смертный грех, и, наконец, с пророческим и торжествующе-глубокомысленным видом водрузил на стол бутылку портвейна. Солнце, подернутое дымкой, клонилось к пылающему закату, и его горизонтальные лучи, проникая в окна, играли сочными бликами на блестящих сферических поверхностях расставленной на буфете серебряной посуды и на разноцветных стеклах выходящего на запад круглого оконца.