— Садитесь ко мне в машину, — предложила она. — Мы вас довезем. Сейчас откроют дорогу. Тебя как зовут? — спросила мальчика, наклонившись к нему.

— Иоахим, — ответил тот, и Маренн вздрогнула от неожиданности.

— Ну, садись со мной, — она даже не смогла заставить себя произнести это имя. — Сейчас ты прокатишься с солдатами. Хочешь?

— Да! — тот радостно улыбнулся в ответ.

— Вот и замечательно. Рашке, поехали!

К Берлину подъехали, когда стемнело. Женщину с ребенком высадили в Потсдаме, где, как выяснилось, проживала ее сестра.

— Я сейчас не поеду в Шарите, — сказала Маренн Паулю, — так как должна быть с докладом у группенфюрера Мюллера на Принц-Альбрехтштрассе. Но вы направляйтесь прямо туда. Я позвоню доктору Грабнеру, он вас встретит. И сразу же приступайте к работе.

— Вам действительно не нужна помощь? — он смотрел на нее с сочувствием.

— Нет, пока нет, — она с трудом удержала всхлип. — Увидимся позже. Пока во всем полагайтесь на Грабнера.

Когда она вошла домой, лицо ее было не серым — черным. Но первым делом она взялась за телефонную трубку. Набрала номер Шарите.

— Ким Сэтерлэнд. Доктора Грабнера, пожалуйста.

— Мама, мамочка! — Джилл сбежала по лестнице со второго этажа. — Мне сказал бригадефюрер, что ты приедешь сегодня, и я решила дождаться тебя дома. Он меня отпустил. Я так рада! — но, увидев ее, осеклась. — Что случилось, мама? — спросила встревоженно.

— Алекс? — Маренн жестом попросила дочь подождать. — Да, это я. Сейчас к вам в Шарите приедет гауптштурмфюрер Красс. Он военный врач, хирург. Я намереваюсь взять его к нам на работу. Пожалуйста, примите его, пока меня нет, и введите в курс дела. Нет, с Максом знакомить не надо, я это сделаю сама. Если вы сочтете это возможным, пусть сразу начинает помогать вам. Да, хорошо. Спасибо, Алекс. Я сейчас поеду на Принц-Альбрехтштрассе, а потом, конечно, к вам в Шарите. Да, можете сказать Максу, я пока дома.

Она положила трубку.

— Мама, я так соскучилась, — Джилл обняла ее, но тут же отстранилась, заглядывая в лицо. — Мама, ты вся дрожишь. Ты заболела? Мамочка, что с тобой? Тебе плохо? Мама, что? Ответь, пожалуйста!

— Ничего, ничего, дорогая, — Маренн поцеловала дочь в щеку, она сама не узнала свой голос, он показался ей чужим. — Я просто очень устала.

Она вошла в гостиную. На столе увидела каталог модной одежды. Перед ее приездом Джилл рассматривала его. Она подошла, взглянула, слабо улыбнулась.

— Ты что-то заказала себе? — спросила Джилл. — Какие-то платья?

— Нет, мама, ты же знаешь, я ничего не заказываю без тебя, — Джилл растерянно пожала плечами. — Я ждала тебя, чтобы спросить.

— Не знаю, Джилл, — она вздохнула, — понадобятся ли нам в это лето новые платья и где мы их будем носить. Скорее всего, придется обойтись старыми, — по щеке предательски сбежала слеза, она опустила голову.

— Мама, ты плачешь? — Джилл подбежала к ней, обняла за плечи. — Я ничего не понимаю. Ты очень плохо выглядишь, мама. Что-то случилось? — снова спросила она.

— Я очень устала, — повторила она. — Там, где я была, не только заплачешь, Джилл. Завоешь, глядя на то, до какого состояния можно довести несчастных людей. Завоешь от ужаса и страха. Но для тех, кто там страдал, теперь все уже позади. Это что? — она вдруг заметила на комоде пышную желтую орхидею в вазе и коробку шоколада рядом.

— А, это привез Алик, — ответила Джилл, все так же обнимая ее за плечи. — Он сказал, что если бы не ты, он бы потерял фрау Ирму.

— Он совершенно правильно сказал. Как Ирма? Как она себя чувствует?

— Сейчас хорошо. Профессор де Кринис приставил к ней сиделку, та регулярно проводит процедуры, фрау Ирма идет на поправку.

— Я рада. Мне надо переодеться, — она ласково отстранила дочь. — Еще надо поехать на Принц-Альбрехтштрассе, к группенфюреру Мюллеру, передать ему документы. Только потом мы сможем побыть вместе.

— Я слышала, мама, — Джилл улыбнулась. — Я пока поставлю кофе.

— Хорошо.

Она вошла в спальню, плотно закрыв за собой дверь. На самом деле ей совсем не хотелось быть вместе с Джилл. Не хотелось быть ни с кем, кроме как наедине с собой. И она предпочла бы, чтобы дочь осталась сегодня на дежурстве. Но Джилл хотела сделать ей сюрприз, и она не имела права расстроить ее невниманием. Джилл даже не могла вообразить себе, что она переживала, как ей было в этот момент больно. Никто не мог представить, никто не мог разделить с ней эту боль, никто не мог успокоить. Только одна, только сама. Как всегда. Не раздеваясь, она легла на кровать, на ту самую кровать, где, как она мечтала во сне в сторожке у Золтана, они могли бы любить друг друга, а за окном шумел бы дождь. Все есть, вот оно: и бледно-зеленые стены спальни, и красивая белая мебель, и атласное белье на постели, совершенно свежее. Нет только его. И их малыша, которого они так ждали, так желали оба, тоже больше нет. Она сжалась, как усталый, избитый котенок и тихо скулила, но очень тихо, практически про себя, растирая слезы по лицу, чтобы Джилл, не дай бог, не услышала.

Потом встала. Даже плакать у нее нет времени и возможности. Вышла в гостиную. Джилл хлопотала на кухне.

— Я пойду приму душ, — сказал дочери громко. — Если будут звонить, принеси мне телефон в ванную, хорошо?

— Хорошо, мама, — откликнулась та весело.

Она стояла под душем, вода смывала слезы с ее лица. Она словно оцепенела.

— Мама, это группенфюрер Мюллер, — дверь приоткрылась, Джилл просунула трубку, оставив аппарат на полу в коридоре. Маренн выключила воду. Завернувшись в полотенце, наклонилась, взяла трубку.