— Это Генрих.

Она вернулась в комнату. Маренн стояла у окна и смотрела на мелькающие в свете прожекторов самолеты.

— Что там? — спросила даже не обернувшись. — Рейхсфюрер распорядился, чтобы меня поставили к стенке?

— Нет, что ты, с чего? — в голосе Лизы мелькнул испуг. — Ничего подобного.

— Было бы очень кстати.

— Не понимаю, — Лиза пожала плечами. — Просто Генрих спрашивает, как ты. Я раньше так боялась бомбежки, — Лиза встала сзади. — А теперь мне хоть бы что. Что будет, Ким? Мы все погибнем?

— Нет, Лиза, мы будем жить, — Маренн повернулась и, обняв, прижалась лбом к ее плечу. — Им всем назло.

Потом подняла голову, взглянула ей в лицо, по щекам сбегали слезы.

— Я хотела ребенка, Лиза, — призналась негромко. — Я его имела и потеряла. Все. Я его потеряла, ты понимаешь? Уже второго на этой войне. Одного, которого растила всю молодость, второго, который даже и не знаю, кем был, мальчиком или девочкой, но я хотела его, я его любила, и его тоже нет. Больше нет.

Закрыв лицо руками, она снова расплакалась. Лиза прижала ее к себе, гладя по волосам.

— Он жив? — спросила тихо.

— Кто? — Маренн не поняла с ходу.

— Отец ребенка?

Маренн вздрогнула.

— Я надеюсь, что да.

— Тогда не надо так мучить себя, хотя это ужасно, я понимаю. Вы снова встретитесь, все начнется сначала, я уверена…

— Но мне уже много лет, возможно, это был последний шанс.

— Бог милостив, природа тоже милостива к любви. Я тоже все время думаю об этом, — Лиза призналась неожиданно. — Я даже не знаю, что делать. Мама погибла в феврале под бомбежкой, Лена на фронте, но удастся ли ей выжить? Все рушится. Большевики совсем близко. Страшно. Не представляю, что делать дальше. Очень не хочется умирать, — она отстранила Маренн и посмотрела ей в глаза. — Мы же еще молодые, не хочется, чтобы жизнь заканчивалась. Но если сюда, в мой дом, в мою квартиру, ворвется рота большевиков, чтобы меня изнасиловать по очереди, я застрелюсь, я не смогу стерпеть. Лена оставила мне пистолет. Я буду стрелять в них, сколько хватит патронов, кого-то, надеюсь, убью. Все не так обидно, а последний патрон — для себя. Пусть насилуют мертвую.

— Я бы тоже застрелилась, — Маренн понимающе кивнула головой. — Прямо сейчас. Даже не дожидаясь большевиков. Но у меня есть Джилл, — она снова повернулась к окну, чиркнув зажигалкой, закурила сигарету. — Ведь не для того я спасла ее когда-то от смерти, не для того растила, чтобы, как ты говоришь, рота большевиков получила от нее удовольствие. Не для того, чтобы убить собственными руками, когда она от всего этого сойдет с ума.

Стреляли зенитки, в небе выли «митчеллы», было слышно, как вдалеке с тяжелым уханьем рушатся дома, вычертив дымящимся хвостом широкую черную дугу; объятый племенем бомбардировщик упал за городом.

— Я не могу сказать тебе: успокойся, — Лиза положила руку ей на плечо, прямо на погон. — Как тут успокоишься? Мы теряем детей, любимых, наши дома, мы теряем все. Я спрашиваю себя: как человечество будет жить дальше? Как они смогут спокойно жить после того, как они такое делают с нами? И есть ли Бог? Где он, этот Бог? Куда он смотрит? Ведь у этих большевиков нет ничего святого. А Бог молчит. Дьявол правит бал. А нам говорят: надо выдержать. Что выдержать? Это конец. Конец всему. Конец нашей жизни. Просто страшно признаться самому себе, вот и цепляешься за надежду.

Она вздохнула Снова зазвонил телефон. Оставив Маренн, Лиза пошла в соседнюю комнату.

— Да, хорошо, сейчас скажу.

Она положила трубку на стол, вернулась.

— Ким, Генрих говорит, там тебя ищет профессор де Кринис. Привезли раненых из-под Шведта, очень много. Грабнер не справляется один.

— Скажи, Лиза, я сейчас приеду, — она повернулась. — Прямо в клинику. Пусть первого готовят к операции.

Она пошла в ванную, чтобы смыть слезы. На них больше нет времени.

— Она приедет. Скоро. Пусть подождут.

Положив трубку, Лиза подошла к ней, протянула полотенце.

— Я отвезу тебя, не волнуйся.

— Спасибо, Лиз.

Она посмотрела на нее в зеркало. И молча обняла.

Когда она вошла в свой кабинет в Шарите, он весь был заставлен розами. Теми, которые Алекс Грабнер привез с аэродрома, они еще не завяли. С удивлением прямо на столе она увидела совершенно свежие — такой же огромный букет, как в госпитале Виланда, пятьдесят штук, не меньше. Маренн растерялась, сердце взволнованно забилось. Она словно почувствовала его присутствие, но даже боялась поверить.

— Откуда это, фрау Кнобель? — спросила у медсестры, которая принесла ей кофе.

— Я не знаю, фрау Ким, — та пожала плечами. — Такая прелесть. Приехал какой-то офицер, сказал, что он на один день проездом, это было вчера. Привез этот букет, объяснил, что его просили передать для вас, кто просил — неизвестно, он ничего не сказал. Почему-то из Венгрии. Мы ничего не поняли. Но это очень красиво, — фрау Кнобель всплеснула руками. — Я захожу и любуюсь, просто не могу оторвать глаз. Кстати, там письмо, привязано к цветам, — вдруг вспомнила она и сразу направилась к двери. — Я зайду позже, фрау Ким.