За день или два до Вдовьего праздника вдовы собирались на пирушки, куда не допускались мужчины, а также замужние женщины. На этих скромных пиршествах происходило что-то вроде прощания со вдовьей участью спартанок, которые собирались вступить в жилище супруга на правах жены. Такие пирушки затягивались допоздна и завершались одним и тем же священным ритуалом. Спартанки, которые скоро должны были вновь обрести мужей, в сумерках отправлялись в Месою [53] к святилищу Артемиды Илитии, где обнажёнными исполняли оргаистический танец, потом каждая из участниц приносила в дар богине прядь своих волос.

Такая вдовья пирушка состоялась и в доме Астидамии. В центре застолья находились Меланфо и ещё две подруги Астидамии, их через два дня ожидало свадебное торжество. Спартанки, которым предстояло и дальше вдовствовать, Астидамия в их числе, на все лады расхваливали женихов своих подруг. Так полагалось по обычаю. Больше всего похвал и пожеланий счастья досталось Меланфо, поскольку было известно, что ей предстояло соединиться узами брака с человеком далеко не самой приятной внешности.

Меланфо изо всех сил старалась выглядеть весёлой, но это у неё плохо получалось. Чтобы хоть как-то отвлечься от мрачных мыслей, она пила чашу за чашей, благо запретов в этот день никаких не было. К тому времени, когда женщины поднялись из-за столов, чтобы проводить своих подруг до храма Артемиды Илитии, Меланфо так захмелела, что с трудом держалась на ногах.

Распевая весёлые песни, вдовы всей Спарты шли в Месою. Там на невысоком холме, окружённом дубами и буками, стоял древний храм из потемневшего мрамора. Этот храм помнил ещё те времена, когда первые спартанские цари только-только начали завоевание Лаконики. О древности святилища говорила и статуя Артемиды Илитии. Статуя была изготовлена из цельного бревна с помощью одного только топора. Лик деревянной богини имел грубые отталкивающие черты. У неё не было рук, зато было две пары грудей и огромный детородный орган, представлявший собой большую дыру, которую жрицы регулярно смазывали мёдом и оливковым маслом.

Помимо всего прочего Артемида Илития считалась покровительницей рожениц.

Когда дорийцы пришли с севера на эти земли, то у здешних ахейских племён богиня Илития была отдельным божеством, чьё покровительство распространялось на замужних женщин и на девушек, собиравшихся замуж. Дорийцы, приняв в свою среду ахейскую знать, приняли в свой пантеон и некоторых ахейских богов, узрев в них сходство с богами своего народа. Так, дорийская Артемида соединилась своей ипостасью с ахейской Илитией, образовав с нею одно божество.

После обряда в святилище Артемиды Илитии Астидамия привела Меланфо к себе домой и уложила спать. Самой ей не спалось: сердце терзала печаль.

«Вот повыходят замуж все мои подруги-вдовы, и останусь я одна, — думала Астидамия, глядя на одинокий огонёк светильника. — Но как заставить себя полюбить другого мужчину?»

Меланфо встретила утро нового дня тоже с печальным сердцем. Вчерашнее пьяное веселье теперь казалось ей каким-то жалким фарсом, в котором принудили участвовать обстоятельства, подстроенные гармосином Тимоном. У Меланфо было такое чувство, что она оказалась во власти злого рока и что отныне ей уже никогда не обрести своё женское счастье. Меланфо была полна злости на гармосинов и старейшин, на жрецов и эфоров. Их забота о государстве тоже казалась ей неким фарсом, ведь на деле спартанская знать заботилась лишь о своей выгоде.

«Если бы женщины в Спарте, как и мужчины, имели доступ к власти, тогда и вдов у нас было бы меньше», — думала Меланфо.

Она не стала будить спящую крепким сном Астидамию, тихонько оделась и вышла из спальни.

Из поварни доносились приглушённые двумя смежными помещениями голоса служанок, которые готовили завтрак. То и дело хлопала дверь, ведущая в комнату для гостей. Рабы выносили оттуда грязную посуду и объедки, оставшиеся после вчерашнего пира.

Борясь с непреодолимой зевотой, Меланфо вышла во внутренний дворик. Там она увидела Леарха, который, обнажившись до пояса, умывался дождевой водой, зачерпывая её из большого глиняного пифоса [54] . Пифос был установлен так, чтобы дождевая вода, стекавшая по крыше дома в желобки, подвешенные к краю кровли, лилась в широкое чрево глиняной бочки.

Меланфо невольно загляделась на гибкий мускулистый торс юноши, загорелая кожа которого, покрытая множеством мелких капель, блестела в лучах утреннего солнца. Леарх стоял спиной к Меланфо и не заметил её появления. Тесёмки хитона, спущенного с плеч, болтались у него возле самых колен.

Юноша вздрогнул, когда почувствовал на своей спине ласковое прикосновение чьей-то руки, и обернулся, полагая, что это мать. Увидев Меланфо, Леарх смутился, но не от её прикосновения, а от взгляда, каким та на него смотрела. Руки Меланфо мягко легки Леарху на плечи.

— Какой ты красивый! — томно прошептала Меланфо, слегка прижимаясь к юноше. — Просто вылитый Аполлон [55] ! Давай поцелуемся, мой мальчик.

Леарх, заворожённый шёпотом и зовущим взглядом, не сопротивлялся.

Едва Меланфо соединила свои уста с устами сына Астидамии, как дремавшие в ней силы вдруг вспыхнули ярким пламенем. Не почувствовать этого Леарх не мог. В нём взыграл зов плоти, поскольку молодость в его тренированном теле буквально переливалась через край.