Феретиад, желая успокоить брата, пригласил его к себе домой. Однако душевная рана на этот раз причиняла Евриклиду особенно сильную боль. Ни вино, ни беседа с братом на самые разные темы, не могли отвлечь его от гнетущих воспоминаний прошлого.

— Тогда суд вынес неправильное решение, — говорил Евриклид Феретиаду, сидя в мегароне у пылающего очага. — Судьи оправдали меня под давлением эфоров. Я в ту пору был лохагом и должен был идти на войну с аркадянами вместе с царём Демаратом. Если бы меня признали виновным...

— Ты лишился бы звания лохага, а против этого были эфоры и царь Демарат, — вставил Феретиад, который прекрасно знал все подробности. — Эфоры надавили на судей, и те вынесли тебе оправдательный приговор. По закону этого нельзя было делать, но по существу эфоры были правы. В ту пору ты был незаменим именно как лохаг, а того несчастного юношу всё равно было не воскресить. Кстати, как его звали?

— Его звали Демодок, — мрачно ответил Евриклид. Он тяжело вздохнул. — Моя дочь догадалась, что судьи подошли предвзято к обвинению. Ей было неприятно, что меня выгородили на суде. Вот почему она решилась на такой страшный и отчаянный шаг. — Евриклид опять вздохнул. — Провожая меня на войну, Елена сказала, чтобы я вёл себя храбро, а потом добавила, что постарается восстановить попранную справедливость. Я подумал, что она имеет намерение обратиться к эфорам для повторного рассмотрения дела, и сказал, чтобы она ничего не предпринимала до моего возвращения. Но Елена задумала совсем другое...

— Не терзай себя. — Феретиад мягко положил руку на плечо брату. — Елена была славная девушка. Жаль конечно, что Атропа [141] так рано перерезала нить её жизни. Что тут поделаешь, все мы в руках Судьбы. Зато у тебя ещё есть сын, которым ты можешь гордиться.

— Да. — Евриклид гордо покивал. — Еврибиад оправдал все мои надежды. Он отличился на войне, проявив немалое мужество в неполные девятнадцать лет. В тридцать лет уже возглавлял эномотию, в тридцать пять — пенкостию. Ему повезло с женой. У него славные дети. Я не помню, чтобы дети Еврибиада хоть раз заболели. А из уст своей снохи я не слышал ни одного вздорного слова. Красотой и благородством она напоминает мне мою умершую жену, с которой я прожил больше тридцати дет.

Феретиад видел, что брату доставляет удовольствие говорить о сыне и перечислять его жизненные успехи. Он перевёл разговор на Еврибиада и его жену, с которыми был довольно близко знаком и знал многие подробности их семейной жизни. Еврибиад действительно являлся одним из самых выдающихся военачальников в Лакедемоне, несмотря на свою, по спартанским меркам, молодость. Ему ещё не было и сорока лет.

В конце зимы в Спарту прибыли послы из арголидского города Микены. Граждане Микен вознамерились обнести свой город стенами, но против выступили аргосцы, усмотревшие в этом намерение микенян со временем выйти из Аргосского союза, подобно Эпидавру, Трезене и Тиринфу.

Союз, когда-то могучий, ныне стремительно разваливался, поэтому в Аргосе прилагали усилия к тому, чтобы не допустить выхода из симмахии [142] ни одного из оставшихся там городов. Прошлогодняя история с Тиринфом вдохновляла аргосцев на крайние меры. Им пришлось смириться с выходом тиринфян из симмахии только потому, что не удалось взять Тиринф штурмом. Этот город имел не только самые древние, но и самые мощные стены во всём Пелопоннесе. Стены и башни Тиринфа были сложены из огромных каменных блоков, плотно пригнанных друг к другу. Высота стен достигала тридцати локтей, башни были ещё выше, а толщина равнялась пятнадцати локтям. Местами стена доходила до двадцати локтей в толщину. Такую стену не мог пробить ни один таран. И невозможно было сделать подкоп, поскольку город стоял на горном выступе.

Потерпев неудачу под стенами Тиринфа, аргосцы пошли войной на эпидаврийцев и трезенян, которые осмелились заступаться за тиринфян. В разыгравшемся сражении близ селения Лёссы на земле эпидаврийцев аргосцы вышли победителями. Но им удалось победить главным образом потому, что перед сражением между трезенянами и гражданами Эпидавра начались раздоры. В результате те не только потерпели поражение в битве, но и были вынуждены откупаться от аргосцев, чтобы не разоряли их владений.

Коринфяне, также собиравшиеся заступиться за тиринфян, узнав о поражении эпидаврийцев и трезенян, поспешили замириться с аргосцами. Преисполненные гордости аргосцы вновь подступили к Тиринфу с требованиями выплаты дани в размере сорока талантов [143] серебром. В противном случае аргосцы угрожали держать жителей Тиринфа в осаде целый год. Тиринфяне с трудом собрали необходимое количество серебра, им даже пришлось переплавить священные серебряные сосуды, стоявшие в храме Зевса.

Аргосцы оставили Тиринф в покое, но покой этот казался зыбким и непрочным.

Единственным государством в Пелопоннесе, имевшим достаточно сил, чтобы сокрушить Аргос, был Лакедемон. Однако спартанцы не помогли тиринфянам, поскольку над ними довлел гнев Талфибия, запрещавший вести войну. Узнав, что гнев Талфибия наконец-то утих, микеняне прибыли в Спарту, желая, чтобы спартанцы заступились за них.

— Мы, к сожалению, не настолько могущественны, чтобы противостоять аргосцам в открытом поле, поэтому нашему городу необходимы крепкие стены, — говорили микенские послы, выступая перед эфорами. — В прошлом Микены уже пострадали от вероломства аргосцев, которые безжалостно разорили город, обвинив нас в симпатиях к спартанцам. Мы не хотим жить в постоянном страхе, поэтому нашему городу необходимы прочные стены. Мы начали свозить камни для постройки стен, но из Аргоса прибыл гонец с повелением прекратить строительство. Микеняне знают, что ни Коринф, ни Эпидавр, ни Трезена после недавних событий не отважатся вступиться за них. Вот почему наше посольство прибыло в Спарту.

Эфоры, обременённые своими заботами, перенесли обсуждение просьбы микенян в совет старейшин, будучи уверенными, что в герусии скорее всего в помощи будет отказано. Не потому, что зимой спартанцы старались не воевать. Просто Микены слишком маленький город, ввязываться из-за которого в трудную войну с Аргосом лакедемонянам не имело смысла. К тому же Микены — член Аргосской симмахии, поэтому претензии аргосцев к микенянам вполне оправданны.

Так думали эфоры, не придавшие особого значения посольству микенян. Геронты неожиданно рассудили иначе.