— Надо же. Старый скупердяй расщедрился. Видно, ты покорила его сердце.

— Фу, дядюшка! — Айя нахмурилась. — Как вы можете так отзываться о нашем короле! Ведь он так добр и набожен!

— Виноват, дитя моё, виноват, — поспешил извиниться Тостиг.

— То-то же, — девочка погрозила пальчиком.

Всем своим видом выражая неодобрение, она удалилась в покои бабушки, а братья уселись к столу и наполнили кубки.

— По-моему, король сильно сдал за последнее время. Ты не находишь? — спросил Тостиг, вытирая губы.

— Не знаю, — рассеянно ответил Гарольд. — Мне так не показалось.

— Он стареет, а наше положение год от года крепнет.

— Это так...

— Не за горами время, когда корона осиротеет.

— Дай Бог, чтоб это случилось не скоро.

— Послушай. — Тостиг прищурился. — Со мной-то ты можешь не лукавить.

— Я не лукавлю.

— Как не лукавишь? Ты же знаешь, что Уитенагемот выберет тебя!

— И что с того? — пожал плечами Гарольд.

— Ты же мечтал получить полную власть! — изумлённо воскликнул Тостиг.

— Мечтал, — согласился Гарольд. — Когда мне было тридцать.

— А что теперь?

— Трудно объяснить... — Гарольд потёр подбородок. — Вся эта суета перестала меня привлекать.

— Что за блажь на тебя напала? — поразился Тостиг. — Я тебя не узнаю!

— Это не блажь, брат. Тут иное.

— Но ведь став королём, ты сможешь закончить свои преобразования.

— Не уверен... Какое-то нехорошее предчувствие томит моё сердце... — покачал головой Гарольд. — А преобразования можно закончить и не будучи королём, — добавил он после короткой паузы.

— Судьба благоволит к тебе, — вздохнул Тостиг, вновь наполняя кубки. — Какие могут быть сомнения. Ведь власть даёт свободу.

Гарольд пристально взглянул на брата и невесело улыбнулся.

— Скорее отбирает, друг мой, — возразил он. — И у тех, кто подчиняется... И у тех, кто правит.

— Вот те раз... Странные слова льются из твоих уст... — Тостиг помолчал немного и вновь заговорил: — Ты самый храбрый и мудрый из нас! И достоин короны как никто другой. Просто ты устал. Это пройдёт. — Он обнял брата за плечи и весело закончил: — Мы будем рядом, когда ты начнёшь править. И не позволим кому-либо помешать тебе!

— Спасибо тебе, брат, — с чувством произнёс Гарольд, поспешив сменить тему разговора. Они обсудили положение дел в Нортубрии, затем отужинали вместе с матерью и Айей и разошлись по своим покоям.

Озадаченный Тостиг повертелся с боку на бок и вскоре уснул, а в соседнем покое размышлял о грядущем Гарольд. Прошёл час, веки графа стали слипаться, и в дремотном полузабытьи ему привиделась горная вершина — там, в прозрачной вышине, одиноко парил орёл.

В течение целой недели Гарольд был необычайно молчалив. Затем, переговорив с королём, он внезапно решил отправиться в Нормандию — пришло время возвращать из почётного плена брата и племянника. Гюрт и Леофвайн в один голос отговаривали его, но граф был непреклонен. Тогда к нему воззвал Соломон, он предупредил сеньора о неблагоприятном расположении планет на небосводе и попросил повременить с отъездом месяца на два. Увы — Гарольд не внял его предостережениям.

— Оставь, Соломон! — отмахнулся он, размышляя над чем-то. — Не тебе указывать, когда и что мне делать!

Расстроенный еврей бросился к Эдите. Та попыталась использовать всё своё влияние.

— Тостиг или Гюрт могут прекрасно с этим справиться, — увещевала она.

— Могут, — кивнул Гарольд. — Но тогда Вильгельм решит, что я ему не доверяю. Или опасаюсь.

— Пусть решит. Что тебе до него?! — воскликнула Эдита.

— Тебе этого не понять! — раздражённо бросил граф.

Эдита вздрогнула и опустила голову.

— Прости милая, — обнял её Гарольд и после минутной паузы добавил: — Не тревожься. Это не опасно. Вильгельм мне не враг. Он воин... и человек чести.

Через неделю, взяв с собой Рагнара, Сигевульфа и два десятка хускерлов, Гарольд отплыл в Нормандию. Сначала всё складывалось благополучно, светило ясное солнце, лёгкий ветерок подгонял корабль. Однако у самых берегов Нормандии саксов поджидала буря. Она напала так яростно и стремительно, что люди не смогли ничего ей противопоставить. Прошло несколько страшных часов, и полуразрушенный корабль, на котором оставалась едва ли половина путешественников, был выброшен на французское побережье.