– Ладно, слушайте. Тогда мне было двадцать пять. То есть взрослый я был, не мальчик. Поэтому в историю, которую я вам расскажу, вы не поверите. Но я все равно расскажу, а дальше – ваше дело. Было так. Я учился в Москве, в Институте кинематографии и жил в студенческом общежитии в Городке Моссовета, что чуть севернее ВДНХ. В ту пору это была веселая и лихая общага. Теперь издали кажется даже неправдоподобным, что по ее коридорам и лестницам бегали в домашних халатиках нынешние знаменитые кинозвезды и дивы нашего телеэкрана. А на общих кухнях сочиняли практически из ничего какие-то немыслимые блюда нынешние мэтры кинематографа. И каждую пятницу Витя N., будущий лауреат Каннского фестиваля, обегал все комнаты на всех этажах с просьбой «дать сколько-нибудь», чтобы на следующее утро, в субботу, мы на эти деньги отправились в «Арагви» на хаш. Где Лева Репин, сломавший накануне ногу, сочинил однажды такие стихи:

Я вышел в ночь. Стою на костылях.

Шумит «Арагви» предо мною…

Короче, там было много веселого и талантливого народа – будущие режиссеры, операторы, художники, актеры, сценаристы и киноведы. И одним из художников был некто Тихоненко, в его комнате, среди груды учебных работ я однажды увидел картину, которая остановила мое влюбчивое сердце. На этой картине во всю ее ширину было нарисовано окно с подоконником, а на подоконнике сидела девушка, но – какая! Нет, я не стану ее описывать, а скажу так: у каждого из нас еще в детстве складывается свой идеал и образ «девушки моей мечты». И вот, поверьте, эту мечту я вдруг увидел на картине Тихоненко. Конечно, я выпросил у него это произведение, притащил в нашу комнату, где жил с двумя своими сокурсниками, повесил над своей кроватью и, как пылкий влюбленный, постоянно разговаривал с Юной – так я назвал эту девушку, так обращался к ней по утрам: «Доброе утро, Юна! Как ты спала?», и так делился с ней своими студенческими бедами: «Ну, ты видишь, Юна, опять Валентин Иванович Черных, наш Мастер, ругал меня за то, что я пишу сказки, а не этюды для экрана!» Или: «Юночка, ну как мне дожить до стипендии? Рубль остался, а уже морозы, и ни шапки нет, ни ботинок!» Юна утешала меня, согревала и диктовала этюды для экрана, мы жили с ней душа в душу – утром, открывая глаза, я видел ее над собой, а по вечерам, перед сном, я чувствовал ее рядом с собой на подушке. Так продолжалось довольно долго – может быть, два месяца или даже три. Но сколько можно жить мечтой о любви? Однажды, когда Сашка и Кадыр, мои соседи по комнате, ушли куда-то на весь вечер, ко мне в гости пришла с пятого этажа красивая киноведка. В полночь, перед возвращением моих сокурсников, она, не зажигая света, тихо открыла дверь и исчезла, а я сладко проспал до утра. Утром я проснулся от странного сквозняка. Я открыл глаза и увидел, что на картине, которая висит надо мной, уже никто не сидит на подоконнике, и окно, у которого еще вчера сидела моя Юна, открыто настежь. Я изумленно захлопал глазами, встряхнул головой, посмотрел на спящих соседей – не разыграли ли они меня? не подменили ли картину? Но они спали, и Сашка, как всегда, громко прихрапывал. Я снова – уже с опаской – посмотрел на картину. Юны не было. Не было Юны, хотите – верьте, хотите – нет. Конечно, я понял, за что она бросила меня, почему сбежала. И все-таки, подойдя к открытому окну, закричал ей мысленно: «Куда ты? Вернись!» Но она не вернулась. Я страдал годами и все думал: «Господи, ведь Настоящая Девушка Моей Мечты была со мной, жила со мной, а я… Где она сейчас? С кем?» И только в две тысячи четвертом году, в Манеже на выставке «50 женских портретов Андрея Макаревича» я вдруг наткнулся на нее и понял: так вот к кому она сбежала – к Макаревичу! И затем уже без всякого изумления я шел от одной его картины к другой, от одного портрета к другому, мысленно опознавая в них своих и не своих бывших знакомых, подруг и возлюбленных. Да, вот эта моя… И эта… А эта не моя, а моего приятеля-режиссера. А эта бывшая жена другого приятеля-художника. А эта… Черт возьми, как они смели – все! – сбежать от нас к Макаревичу?! Тут я подошел к Андрею Вадимовичу и сказал: «А хотите, я напишу тексты к вашим женским ликам, и мы сделаем такой календарь – “Дюжина муз Андрея Макаревича”?». Идея ему понравилась, тексты я написал, и художники-дизайнеры в издательстве АСТ сделали макет подарочного настенного календаря большого формата. Каждый месяц состоял из двух листов – подкладки с женским портретом работы Макаревича и наложенным на нее прозрачным листом, на котором по абрису женской прически был нанесен мой текст. Получилось эффектно, изысканно, оригинально. Но когда все было готово к производству, компьютерщик, который работал в АСТ, вдруг похитил жесткий диск с макетами новых книг издательства и макетом нашего календаря и подался в бега. Нам сказали, что он поругался с хозяином издательства. Но я-то знаю: это моя Юна снова сбежала от меня. Потому что женщины измен не прощают! Никогда…

– Н-да… – протянул безногий подполковник и чиркнул в темноте зажигалкой, закурил «Крымские». – Женская память – это, конечно, нечто… Ладно, раз такой разговор, я тоже свой пятак вставлю… – Он затянулся, выпустил дым и продолжил: – Вообще-то я не кадровый военный. То есть ни военных училищ, ни академий я не кончал. Я авиаинженер по образованию, МАИ закончил. И еще три года назад в крупной авиакорпорации был ведущим специалистом. А в армию, чтобы вы знали, пошел по зову души. Но это так, преамбула. А история вот в чем. Лет восемь назад, когда у нас был очередной конфликт с укропами по поводу «Руслана», потому что мы на нем всё еще летаем, а ремонтировать не можем – все права и технические данные у киевской фирмы Антонова, у меня вдруг звонок: «Егор Петрович, это центральное телевидение, передача “Сила слова”». Я удивился:

– Слушаю. Чем обязан?

– Мы хотим пригласить вас на дискуссию по поводу самолета «Руслан» Ан-21. С руководством вашей корпорации мы уже договорились.

– Ну, раз договорились, то… Когда прикажете?

– В среду. Но сначала наш редактор хочет обсудить с вами тему вашего выступления. Вы не против?

– Я «за».

И милый женский голос:

– Здравствуйте, меня зовут Лена. Нам бы хотелось, чтобы вы рассказали о…

Дальше – двадцать минут обсуждения темы моего выступления, а затем:

– Спасибо, я все поняла, ждем вас в среду на передачу. И в заключение хочу сказать вам что-то, не имеющее отношение к передаче. Можно?

– Конечно, Лена. Слушаю.

– Знаете, двадцать лет назад, когда я сидела у вас на коленях…

Я чуть трубку не выронил:

– Что??!

А в телефонной трубке улыбчивый голос:

– Да, двадцать лет назад я сидела у вас на коленях, и вы сказали моей маме: «Какая у тебя красивая дочка! Когда ей исполнится шестнадцать лет, я прилечу за ней на своем самолете и женюсь на ней!»

Я осторожно поинтересовался:

– А сколько лет вам было тогда?

– Пять.

У меня отлегло от сердца, и я спросил:

– И все эти годы вы помнили мое обещание?

– Знаете, – сказала она, – я почти ничего не помню из своего детства. Но как я сидела у вас на коленях, и вы читали мне сказки, а маме сказали, что прилетите за мной на своем самолете и женитесь, – это я почему-то запомнила. И когда мне исполнилось шестнадцать, говорю маме: «Мам, а где тот дядя Егор?» А она: «Егор? Он с женой давно в Индии, наши самолеты индусам поставляет». Я так плакала! Двое суток…

– А как звать вашу маму?

– Регина.

И тут я вспомнил и Регину, мою сокурсницу по МАИ, и ее мужа, и их золотоволосую дочку. И, отправляясь на телевидение, думал: вот тебе и «сила слова»! А придя на передачу, стал, едва эта Лена подошла ко мне, рвать на себе волосы:

– Боже мой, Леночка! Какой я идиот! Зачем я в Индию уехал?! У нас была бы дюжина детей!

– Успокойтесь! – засмеялась она. – У меня уже есть дети. Не дюжина, правда, но…

Вот, товарищи офицеры, что такое женская память – мало того, что она одиннадцать лет ждала меня, так она и после этого меня десять лет искала, чтобы пригласить на передачу и дать понять, какой я мерзавец!

И подполковник в сердцах щелчком выбросил свой окурок в окно…

– Ну-ну!.. – сказал на это наш новенький безрукий майор-десантник, который лежал на койке лейтенанта-самострела.

Несколько дней назад самострелу ампутировали ногу, выписали и отправили под трибунал, а безрукий десантник появился у нас вместе с еще пятью ранеными, для которых койки просто втиснули в палату. По резкому наплыву этих раненых мы поняли, что где-то под Борисполем наша армия перешла в наступление.

– Какие у вас, однако, романтические истории! – сказал этот десантник. – Ладно, слушайте мою… – Он двумя своими культями как-то приподнялся повыше на подушках, поерзал на них плечами, устроился поудобней и продолжил: – Сегодня на наших улицах красивых девушек почти не осталось. Куда они подевались, не знаю – то ли свалили из страны, то ли все пересели в «Мерседесы» и «Ауди». Но лет пятнадцать назад кое-кого с хорошей фигуркой, на длинных ногах и с лицом юной богини еще можно было увидеть. Но даже если у тебя была машина – я не говорю «Бентли» или «Феррари», а простой «Форд» или, скажем, «Фольксваген», – зацепить их было совершенно невозможно. Я по молодости, конечно, пробовал подъезжать: «Девушка, давайте я вас подвезу». Но куда там! Некоторые просто смеялись, а некоторые могли и матом послать. И тогда я придумал свой метод. Дело в том, что у моей сестры есть дочка-скрипачка, ей тогда было всего пять лет, а она уже училась в Мерзляковке, ну в школе при консерватории для одаренных детей. Короче – девочка-вундеркинд. И вот, забрав ее после занятий из Мерзляковки, я на своем «Форде» выезжал на Новый Арбат и медленно, как на «Роллс-Ройсе», катил вдоль тротуара, спрашивая у ребенка: