«Виллис» командующего набирал скорость, за ним, ревя мотором, шел «кнехт» с тремя немецкими генералами. На маленьком полустанке, у чистого домика с часовым возле калитки, Гартнов остановил машину и приказал адъютанту:

–  Их, - кивнул на немецких генералов, - накормить, дать время поспать, чтобы свеженькими были. С ними будет длинный разговор.

Я молча ждал, пока высадятся пленные генералы. Адъютант увел их.

–  Разрешите вернуться в полк?

Гартнов уставился на меня, будто только что увидел.

–  Вернешься, а иначе куда же тебе! Значит, повоевал?

–  Так точно, повоевали, товарищ генерал.

–  Почему твои роты оказались за болотцем?

–  Надеялся, что отметку девяносто пять и шесть десятых удержим.

–  Крепко надеялся?
– Генерал свел брови.
– Говорят, победителей не судят. Говорят, а?

–  Да, товарищ генерал-полковник, так говорят.

–  И считаешь себя победителем?
– Я промолчал.
– А вот я, твой командующий, не считаю. Как думаешь, почему? Не спеши, обмозгуй.

–  Была опасность прорыва на отметке девяносто пять и шесть десятых, - ответил, не слыша самого себя.

Гартнов оживился:

–  Наугад ответил? Или рисковал тогда сознательно?

–  На свое чутье полагался, товарищ командующий. Я думал…

–  Ишь какой - думал! За всю армию думал… За нее мне положено думать, а тебе лишь за порученный участок. Твое счастье, что немцы были оглушены до тебя. Прорвались бы, к чертовой матери, тогда… Что было бы тогда?… Впереди Балканы - поведешь полк. Всех отличившихся - живых и павших - к боевой награде. Полк подтянуть, пополнить офицерским составом и готовиться на марш. И чтобы никаких партизанских маневров. У меня кадровая армия! Понимаете, молодой человек, кадровая!

28

Полк стягивался к станции Злоть. За переездом длинная улочка, низенькие заборчики, палисадники с поржавевшими георгинами. Скулят собаки, посипывают, вытянув шеи, сердитые гусаки. На иссушенных солнцем верандах щурятся пожилые молдаванки.

Мы затормозили у плетня, за которым поскрипывал колодезный ворот. Призывно заржал Нарзан. Я размялся, сбросив с себя пропотевшую гимнастерку, крикнул коноводу:

–  Старина, плесни-ка из ведра!

–  Та дюже холодна.

–  Лей давай, лей!

Обожгло.

Из- за сарайчика показался пожилой мужчина с темным, как земля, лицом, в латаной-перелатаной рубашке. Вытянулся передо мною во фрунт: ладони липко к штанам, корпус смешновато откинут назад.

–  Хозяин, да?
– спрашиваю у него.

Быстро- быстро закивал головой, подбежал к Клименко и похлопал его по спине.

–  За что ж тебе, старина, такая милость?

–  Та я купував гуся. Даю червонец - не бере, два - не бере, лопоче: «Рупа, рупа».

Передо мной стоял обездоленный крестьянин, оказавшийся со своим двориком на перепутье большой истории. Каково же ему?

–  Здравствуй, товарищ, - протянул ему руку.

Он вытер ладонь о рваную штанину, крепко пожал мне руку, что-то быстро-быстро сказал на звучном языке, улыбнулся и ткнул пальцем в свою тощую грудь:

–  Туарыш!

Прискакал ликующий Ашот, молодцевато сбросил себя с коня.

–  Нам салютовала Москва! Из трехсот двадцати четырех орудий.

–  Кому это - нам? Фронту?

–  Ва, что он спрашивает? И фронту, и армии, и полку нашему. Понимаешь, нашему!

Я посмотрел на часы, излишне строго приказал:

–  Обеспечьте положенную охрану и, кроме того, потребуйте от комбатов наградные листы на живых и павших. Майора Астахова к ордену Ленина посмертно, комбатов Чернова, Шалагинова и старшего лейтенанта Платонова к орденам Красного Знамени.

–  Почему такой сердитый?
– Начштаба смотрел на меня, ничего не понимая.

Но не мог же я исповедоваться перед ним, рассказать, что меня высек командующий, что до сих пор вижу сердитые генеральские глаза, слышу его голос. Все было сказано только мне…

Спал долго, не знаю сколько, но казалось, что очень долго. Проснулся и не мог понять, то ли поздний вечер, то ли ранний рассвет. Вышел из душной хатенки и столкнулся лицом к лицу с майором Вишняковским, Он как-то уж очень странно смотрел на меня.

–  Ну что еще там случилось?

Он неловко подался вперед и шепнул мне в ухо:

–  Конфиденциально.
– Вытащил из планшета конверт.
– Просили вручить лично в руки.

Я зашел в хатенку, зажег карманный фонарик. Обыкновенный довоенный конверт, на нем ученически аккуратно выведено: «Константину Николаевичу Тимакову. Лично».