В конце концов он мог позволить себе такое щекочущее нервы любопытство, хотя бы потому, что сам он пропаганде никогда не придавал большого значения, это дело политиков, а не военных.

Так он и остался стоять около пулемётной ячейки с еле заметной снисходительной улыбкой на губах, смотря на покатое, лесистое правобережье Одера с болотами и низинками, затянутыми лёгкой дымкой. Оттуда вела передачу эта русская МГУ. Дениц слышал голос с резким саксонским выговором какого-то солдата по фамилии Вендель, сдавшегося в плен, несмотря на то, что Карл Мунд и его эсэсовцы вывесили в городе плакаты: «Русский плен — хуже смерти! Пусть уж лучше солдат застрелится, чем сдастся в плен!»

И вдруг ему в голову пришла неприятная мысль, что и он, по воле нелепого случая, может оказаться в русском плену, не успев застрелиться, как того требуют плакаты эсэсовцев. «Но когда это может случиться? Не сейчас и не через месяц. Может быть, только через полгода. Мы ещё продержимся», — подумал Дениц.

А если и случится, решил он затем, успокаивая себя, то в тот последний час, когда уже, верно, не будет ни фюрера, ни рейха, ни СС и некому будет вздёрнуть его на виселицу, как это сделал Мунд с бургомистром маленького городка Кёнигсберг.

И мысль эта позабавила Деница на какое-то мгновение как раз тогда, когда очередь дошла до выступления детей, какой-то женщины и коммюнике Ялтинской конференции.

И тогда Дениц резко бросил стоящему рядом Шури короткое: «Огонь!»

О, эта проклятая конференция, слухи о которой уже дошли до немецкого народа, само упоминание о которой вызывало у Гитлера приступы бешеной и бессильной ярости, когда он падал на пол своего кабинета и кусал ковёр.

— Огонь, генерал, по-моему, она работает вон в том леску. Видите, срочно перенацельте туда огонь батареи, нет, двух, трёх! И подавите установку, — приказал он.

И пока Шури передавал команду своему начальнику артиллерии, а тот побежал на командный пункт батальона, чтобы по телефону связаться с командирами батарей, этот пленный солдат продолжал безнаказанно говорить о гибели нацистского государства и предстоящем разделе Германии.

А затем произошло нечто странное: бравый ефрейтор Георг Эйлер, тот самый, которого Дениц ещё десять минут назад выставил как примерного солдата фюрера, вдруг обратился к нему:

— Не надо открывать огонь, господин гроссадмирал, там дети!

— Что? — переспросил поражённый Дениц, ему показалось, что он ослышался.

— Дети, мои дети, моя жена. Я узнал их голос. Не надо открывать огонь!

Ефрейтор стоял перед Деницем с бледным лицом и трясущимися губами.

— Они сейчас закончат передачу и уедут. Мои девочки. О, господин гроссадмирал!

И этот здоровый мужчина, год уже воюющий на Восточном фронте, забыв о дисциплине, робко протянул было руку, чтобы дотронуться до плеча Деница, и… заплакал, громко, с надрывными всхлипываниями и стонами, как плачут мужчины впервые в жизни, внезапно потеряв самообладание.

— Бы с ума сошли! Позор! Там враги рейха! — Дениц театрально выбросил руку в сторону Одера. — Остальное не имеет значения. Огонь! Только огонь!

Не взглянув более, на ефрейтора, Дениц быстро зашагал по траншее…

…Через час он выбрался из окопов и сел в свой чёрный лимузин, чтобы ехать в Берлин. Его провожали генерал Шури и штурмбанфюрер Мунд. Дениц пожелал им обоим удачи и пожал руки, уже не думая о них и почти не замечая. От того минутного хорошего настроения, которое овладело им, когда он кричал своим матросам «Хайль!», не осталось и следа.

Дорогой Дениц вспомнил виселицы в Шведте: на площади у ратуши, на городских мостах, даже на чугунной кладбищенской ограде, вспомнил лицо этого штурмбанфюрера с двигающимися бровями-гусеницами, готового расстреливать и вешать, вешать и расстреливать военных и штатских, вспомнил жалкое лицо плачущего ефрейтора Эйлера.

«Всё это начало конца, Одер-фронт не задержит русских», — сказал он себе и тут же решил, насколько это будет для него возможным, держаться подальше от Восточного фронта и Берлина…

Сергей Свиридов прилёг отдохнуть после поездки к Одеру и, казалось, только заснул, когда кто-то начал тормошить его за плечо. Это был связной от майора Окунева.

— Вызывают до майора, срочным порядком, — объявил этот пожилой и рябоватый солдат, не отходя от Сергея, словно боясь, что он снова заснёт.

— Не знаете зачем?

Сергей спросил это не то чтобы надеясь услышать что-либо определённое, а всё же в надежде, что связной, который крутится вокруг начальства, захочет похвастаться своей осведомлённостью.