Воздух всюду был устойчиво сырой и затхлый. Пахло мокрым бетоном, грязной одеждой, давно не мытыми телами. На нарах белели повязки раненых или больных, которых не успели отправить из города.

Зубов, и вообще-то не любивший бомбоубежищ, брезгливо поёжился. Вендель потянул его за рукав к себе, и они примостились за бетонным выступом массивной железной двери с устрашающе-длинной перекладиной засова.

В убежище царил полумрак. Можно было разглядеть лица только у сидящих за столом гитлерюгенд, которые резались в карты. Зубов плохо видел стоящего рядом Венделя. Всё это их вполне устраивало. Вендель поймал своей ладонью руку Зубова, ободряюще и с надеждой пожал её. Нервная дрожь прошлась по его телу. Зубову казалось, что он слышит, как громко стучит у него сердце.

„Спокойнее! — приказал он себе мысленно. — Наблюдай, слушай, это поможет преодолеть волнение“.

Массивные двери надёжно отгораживали подвал от внешнего мира. Грохочущие волны разрывов стихали, разбившись о железные перегородки. Но вот это-то и угнетало: удушающе тяжкая, мёртвая тишина! Словно бы физически весомая, как во всех убежищах в те минуты, когда сидящие в подземелье знают: над их головами рвутся бомбы.

Неожиданно тишину нарушил резкий, властный голос, идущий от стола с лампой. Там уже не видно было безусых картёжников, а стоял коренастый эсэсовец с погонами штурмбанфюрера и бровастым, крупноскулым лицом. Он стоял в центре колеблющегося круга от лампочки и смотрел куда-то поверх замерших голов и плеч, говорил и смотрел, долго не опуская голову, по привычке тех ораторов, которым лишь важно создать впечатление, что они интересуются реакцией слушателей, на самом же деле они слушают только свои голос.

— Великое чудо-бога мы имеем в лице, нашего фюрера! — с напряжением выкрикнул штурмбанфюрер и тут же выбросил правую руку вперёд, как бы приветствуя образ Гитлера, который он вызвал сейчас в своём воображении.

„Кто это?“ — чуть было не вырвалось у Зубова, но, спохватившись, он испугался, что таким вопросом может выдать себя. По тому напряжению, сковавшему толпу, которое ощутил и он сам, по серьёзным лицам гитлерюгенд, стоящих в кругу света, Зубов понял: этого штурмбанфюрера здесь знают все.

— Фюрер осуществляет высшую форму стратегии, — громко сказал он, и Зубов заметил, как при этом тёмные брови-гусеницы эсэсовца сдвинулись к переносице. — Только маловеры и предатели могут сомневаться в нашей победе!

— Карл Мунд, — шепнул Вендель, — это он сам.

Зубов вспомнил всё, что он знал об этом эсэсовце, и его охватил холодок волнения от чувства внезапной удачи и одновременно усилившейся опасности и оттого, что он видит так близко и с внутренней усмешкой может слушать разглагольствования того, кто принадлежал к нацистской элите.

— Господа, доблестные воины в Шведте! — выспренне продолжал Мунд. — Мы должны знать, что наша окончательная победа будет, конечно, стоить нам неизмеримых жертв. Наши герои-солдаты умирают прекрасной смертью. Час искупления настал, но это и час испытаний! Фюрер скоро даст нам новое чудесное оружие!

Зубов оглянулся. Он хотел бы увидеть лица стоящих рядом с ним. Молодые и старые. Что написано на них: вера, фанатизм, ирония, равнодушие?! Неужели эти вопли о „новом оружии“, гении фюрера, его мистической интуиции, — неужели всё это бредовое варево, замешенное на мутной водице нацистской патетики, может ещё найти отклик в душах солдат, согнанных бомбёжкой в этот подвал?

Что мог видеть Зубов в подвале — только затылки да в полумраке лица тех, кто находился за световой чертой у стола. Но настроение аудитории Зубов чувствовал. Бредовый пафос Мунда явственно будоражил толпу в бомбоубежище, её завораживала истерическая экзальтация громогласного штурмбанфюрера.

Кто-то в тёмных углах повторял за ним слова, кто-то повизгивал от восторга. И, почувствовав свою власть над аудиторией, Мунд начал бросать в толпу обрубленные фразы, не заботясь об их связи, смысле, ясности.

— На первый взгляд всё выглядит ужасно, но это только для маловеров, — вопил он, — меня ничего не может потрясти! Наша вера становится только сильнее! Наконец-то у нас начинается тотальная мобилизация всех сил. Мы двинем наши железные резервы! Гитлерюгенд и фольксштурм — их нельзя недооценивать. Мальчики фюрера!..

Мунд передохнул, и в это время открылась железная дверь, в убежище внесли двух раненых. В подвал проник свежий воздух, в нём был запах гари и горячей пыли. На площади рвались бомбы.

Раненые стонали, на них зашикали, — мешали говорить Мунду. И тогда он вытянул руку, царственно взмахнул ей, как бы отодвигая носилки куда-то в сторону… И заговорил о расовом инстинкте, который является истинно немецким оружием в борьбе.

— Для нас, немцев, решает раса, сначала раса, потом способности и характер. Все эти добродетели мы находим в различных классах нашего общества, ибо расовый вопрос для нас и есть вопрос классовый. Мы хотим и создадим из наших ребят молодых львов, не знающих страха, не заражённых гуманизмом, мы создадим истинную молодую гвардию Гитлера и сделаем, таким образом, большое дело…