— Нет, — резко ответила Лиза.

Зубов поразился осведомлённости полковника Рыжих даже в таких мелочах. Сам он впервые слышал об этом ведре яблок.

— Как вы это объясняете?

— Что именно?

— Вот этот факт.

— Яблоки? Да, припоминаю, дом был брошенный, всё раскрыто настежь, так мне объяснил Вендель. Вообще-то он ко мне хорошо относится.

— «Хорошо относится». Вот так анализ!

Рыжих сердито отбросил карандаш, поднялся за столом. Сейчас его лицо не казалось Зубову добродушным. Но всё же то, что произнёс он затем сухо и твёрдо, было неожиданно, как удар грома.

— Принято решение укрепить руководство седьмым отделением. Ты, Зубов, пойдёшь в дивизию Свиридова инструктором подива по работе среди войск и населения противника.

Рыжих выдержал паузу, словно бы давая Зубову возможность «переварить» этот первый удар. Потом, должно быть рассчитывая, что смягчает его, добавил:

— Я защищал тебя на Военном Совете, а то бы не видать тебе и дивизии. Работай, покажи, что ты правильно понял критику.

— Сказанное так же относится и к вам, Копылова, — вновь после паузы произнёс Рыжих. — Учтите! И считайте наш разговор равносильным официальному замечанию, которое я вам делаю. Всё, вы свободны.

Полковник Рыжих сделал знак войти следующему…

— Что же это такое, Александр Петрович, я ошеломлена! — сказала Лиза, когда вместе с Зубовым она вышла на улицу. — Сняли? За что, собственно? За этот разговор с немцами через Одер. В дивизию. Понижение!

— Ничего страшного, ничего. Знаете, как говорят солдаты: ниже рядового не назначат, дальше фронта не пошлют, а мы все солдаты.

Зубов попытался улыбнуться; наверно, это у него получилось не слишком убедительно.

— Ваше спокойствие выдаёт вас. Не верю, что вы можете принять такую несправедливость.

Лиза рубанула кулачком воздух.

— Бедная Лиза, вы, кажется, принимаете всё к сердцу ближе, чем я. Мне ничего не страшно, пока вы рядом со мной.

Зубов вздохнул, расстегнул воротничок гимнастёрки, там в кабинете полковника он не мог этого сделать, а сейчас ему стало жарко.

«Ведь иногда хочется перевести разговор в шутку, когда серьёзное его продолжение приносит боль. Лиза могла бы это понять», — подумал он.

— Я не «Бедная Лиза», вы не Карамзин, чёрт побери! Что, в гражданке вы тоже так заглатывали горькие пилюли с кисло-сладкой улыбкой?

Лиза толкнула носком сапога камень, лежавший на дороге. Когда она сердилась, губы её чуть вздрагивали, как у обиженной девочки, и казалось, что она вот-вот заплачет.

— Вы уже топаете ножкой, — сказал Зубов.

— Ах, оставьте. Терпеть не могу, когда со мной так разговаривают. Что я вам, дама на балу, я ваш товарищ, офицер. Я ваш товарищ, который хочет понять: непротивление — это что, от слабости или же сознательное торможение чувств. Одним словом, вы слабый человек или сильный?

— Влюблённый.

— А ну вас!

Лиза, огорчившись, даже отошла от Зубова шагов на пять, и так они шли по мостовой, перебрасываясь репликами на расстоянии: Лиза — сердито, Зубов — уже не отступая от шутливого тона.

— Вот, должно быть, тогда, в гражданке, мало заложили в вас твёрдости? Вы вообще-то умели постоять за себя? Какой вы были?

— Да как и все люди — разный, — уже серьёзно ответил Зубов и, подойдя к Лизе решительным шагом, взял её за руку. — Да, разный: в чём-то сильный, в чём-то слабый. Но всегда старался сгоряча не принимать никаких решений. И вам советую. На фронте — особенно! Мы люди военные: получен приказ — надо ответить «есть!». Поехали домой — дорогой всё обсудим. Вот уж и Колотыркин нас увидал — рулит сюда, — сказал Зубов, подходя к машине и помогая Лизе влезть на заднее сиденье газика.

Прошлой осенью Зубов был ранен неподалёку от границ Польши, и армейский госпиталь, в который он попал, находился ещё в полосе боевых действий.

Был жаркий день, когда Зубов лежал на столе в крестьянской избе, временно превращённой в операционную. Там стояло несколько таких столов, рядом с Зубовым громко стонал пожилой солдат, и сестра, лишь прикрыв марлей открытую рану Зубова, всё время отходила к этому солдату, кричавшему от боли или от страха.

Зубов лежал спокойно и видел, как над ним летают по избе крупные, назойливые мухи и садятся на его рану. Ему надо бы крикнуть сестре: «Бросьте вы этого истерика солдата и закончите мою перевязку!» Но он не сделал этого.

Мухи посидели на ране Зубова и улетели, а когда плечо его и грудь охватила затвердевшая «рубашка», на ране, под гипсом… появились… черви!

Сейчас Зубов только лёгким вздохом отметил про себя мелькнувшее перед ним воспоминание. Только тот, кто сам испытал, как черви, которых ты не видишь, но чувствуешь, копошатся в твоей ране, только тот может себе представить, что испытал Зубов, когда ещё в армейском санбате он нечаянно сделал это «открытие». Почёсывая нестерпимо зудящую кожу, он просунул тоненькую палочку в отверстие гипсового манжета и вытащил… живого белого червя!