Энергично он полз к заграждению по-пластунски, пожалев в эту минуту, что не захватил с собой ножницы для перекусывания проволоки. Разве мог кто-либо предположить, что уже далеко за Одером им придётся ползком преодолевать этот проволочный забор, как на переднем крае.

Но вот кто-то вскрикнул, зацепившись за колючки. Рядом заныл от боли Петушков, и в то же мгновение Бурцев увидел бледное лицо Сергея Свиридова, окровавленными руками хватавшегося за проволоку. Разведчики, сжав зубы, ругались, проклиная эти колючки, впивающиеся в тело, они барахтались в этой проржавленной стальной ловушке, и Бурцев понял, что дело плохо.

А прожектор уже нащупал разведчиков белым, слепящим, словно бы физически давящим столбом света. А затем тишину разорвала первая пулемётная очередь. Её пули с резким посвистом прошли над проволочным забором, и сразу же застонало ещё несколько солдат, свистнула новая очередь уже с другого фланга — снова стоны и крики, и очевидным для всех стало, что пулемёты немцев охлёстывают разведчиков смертельным кольцом огня.

„Перебьют, как бабочек, наколотых на иголки, всех перебьют!“ — подумал Бурцев.

Он видел, как Зубов сбросил с себя ватник и накинул его на проволоку. То же за ним проделал Петушков и Вендель. Немецкие пулемёты, остервенясь, застучали ещё быстрее, надрывно, словно бы от неукротимой злобы захлёбываясь собственным огнём…

Теперь каждая секунда промедления у проволоки оплачивалась кровью. Бурцеву казалось, что вражеские пулемёты беспощадными короткими очередями, точно невидимыми гвоздями, прибивают к земле распластанные на проволоке и на траве тела разведчиков.

— Ах, гады! — во всю силу лёгких закричал Бурцев и вскочил на ноги.

Он видел всех своих товарищей, лежащих у проволоки, ослеплённых и подавленных режущим глаза светом прожектора, успел заметить тревогу в глазах Зубова, искажённое недоумением и болью лицо Сергея Свиридова, до ушей его донёсся предостерегающий выкрик Володьки Петушкова и, кажется, голос Венделя…

— Ах, гады! — снова выкрикнул Бурцев, потому что ему надо было что-то крикнуть, разряжая страшное напряжение в груди, затем он выпрямился во весь рост, шагнул вперёд, схватился обеими руками за крестовину, обмотанную проволокой, и… приподнял её от земли. Он приподнял её сначала немного, словно бы взвесив тяжесть, и, поверив в свои силы, поднатужился и вздёрнул крестовину повыше, так, чтобы нижний край проволоки поднялся над травой.

Физическое напряжение, сотрясавшее тело, мешало Бурцеву говорить, он только раскрыл рот, мысленно крича разведчикам: „Ползите под проволокой, скорее, скорее!“ Он видел, что товарищи поняли его и поползли вперёд.

„Скорее!“ — беззвучно вопил Бурцев.

…Вот прополз Володька Петушков, друг ситный Володька, с которым столько пройдено дорог, и антифашист прополз с чёрным ящиком рации на спине и в штатском костюме, интересный немец, с ним хотел Бурцев поговорить по душам, да не успел… вот замешкался, но всё-таки прополз за проволоку Сергей Свиридов, младший лейтенант, виновник всего случившегося, но сейчас Бурцев не желал ему зла и не упрекал его ни в чём.

Он только мысленно крикнул ему:

„Живи! Ты молодой, ещё ничего не видел. Живи!“

Он всех их так провожал, проползавших мимо под проволокой, под крестовиной, которую Бурцев из последних сил держал на груди. Он каждому говорил про себя:

„Живи. Живите все и помните старшину Ваську Бурцева!“

…Сколько прошло времени: секунда, десять?! Время растягивалось, Бурцев потерял его ощущение. Он всё ещё стоял, весь открытый немцам, держа в руках крестовину, как плаху, к которой его пришьют пули немецких пулемётов.

И только в какое-то мгновение он подумал: „А зачем я это сделал?“ И ему стало жалко себя, и слёзы, глубинные, не на глазах, а в душе, смягчили Бурцеву горечь этой роковой минуты и страшную тоску по жизни, потому что он знал, что его убьют, не могут не убить, ведь он был великолепной мишенью с крестовиной на груди в свете прожектора.

„Прощай, Бурцев!“ — сказал он себе, и в то же мгновение первая пуля вошла в его плечо. Он качнулся, но не выпустил из рук крестовину, потому что последние разведчики ещё проползали под проволокой.

Пуля, прожёгшая ему плечо, помешала Бурцеву как следует произнести про себя последние слова, поэтому он мысленно повторил:

„Ещё раз прощай, Бурцев!“

И вспомнил о „завещании“, написанном перед уходом из роты, и сейчас удивился тому, как это пришло ему в голову вчера вечером, ведь, честное слово, тогда он не собирался умирать и не верил, что умрёт. Вот написал, и хорошо, и, может быть, ребята выполнят его просьбу и найдут брата Николая.

Вторая пуля ударила Бурцева в грудь, и он почувствовал, что ранен смертельно. Теперь он выпустил из рук крестовину, и она упала на землю. А Бурцеву сразу стало легче, потому что он сделал то, что задумал, как настоящий цельный человек, и спас товарищей ценой своей жизни.