И Зубов вдруг вспомнил. В одном из последних приказов Гитлера в армии, и только на Восточном фронте, вводился институт национал-социалистских руководителей офицеров, так называемых НСФО. Эти отборные кадры проверенной нацистской элиты имели задачу укрепить моральный дух армии, поколебленный непрерывными поражениями.

Ранее нацистской обработкой солдат занимались сами командиры частей. Однажды в нашем лагере для немецких военнопленных, куда по делам службы приехал Зубов, он попросил бывшего капитана пронести показательную беседу со своими бывшими солдатами.

— Делайте всё так, как вы бы делали в гитлеровской армии, — сказал Зубов капитану.

Тот долго отнекивался, пока не получил заверение в том, что ему ничто не грозит. Затем собрал солдат, посадил в кружок на лужайке и начал речь, очень похожую на ту, что произносил Мунд. И когда капитан в конце вдруг резко спросил сидевшего около его ног солдата — верит ли он, истинный немец, в победу великой Германии? — солдат вскочил на ноги и по старой привычке, вытянув руки по швам, выкрикнул: „Яволь, господин гауптман!“ Так же ответил и другой, и третий…

И Зубов подумал о Венделе. Как он чувствует себя в этом убежище? Коммунист в прошлом, но в прошлом и гитлеровский солдат. Сколь прочен его душевный иммунитет против националистической отравы?

Вот он стоит в двух шагах от Зубова — немец среди немцев, среди кричащих, взвизгивающих, фанатически настроенных юнцов, равнодушных фольксштурмовцев и разъярённых эсэсовцев. А вдруг он повернётся и укажет пальцем на Зубова?!

И Зубов сам вздрогнул от этих мыслей. О, как ему хотелось, чтобы Вендель сейчас повернул голову и Зубов мог бы увидеть в его глазах ну хотя бы усмешку, доверительную и успокаивающую. Но ведь не крикнешь ему: „Вендель, повернись!“ И вот первое липкое прикосновение страха, вызванное первым сомнением, и вот страх расползается, как потное, тёплое пятно на спине, и вот уже горячий лоб и влажные ладони.

„Стоп! — мысленно крикнул себе Зубов. — Разве можно так не верить товарищу! Откуда это во мне? Почему? Война, война!! Её первыми жертвами становятся правда и мораль, человеколюбие и доверие. Да, прежде всего доверие. Вендель! Он ведь коммунист, а потом уже немец. В эту формулу надо всегда свято верить…“

„Больше об этом не думать“, — приказал себе Зубов.

…Наверно, на площади прошла бомбёжка. Или истощился Мунд и замолк. Да, тревоге конец, открылись двери, и луч дневного света, скользнув по лестнице, робко лёг на цементный пол убежища. Все зашевелились.

— Пошли, — шепнул Вендель, протискиваясь к выходу.

Над площадью ещё курился дымок, как всегда после сильного артналёта. Лохматыми кострами разгорались несколько домов на площади. Мостовая зияла свежими ямами с рваными краями.

Разведчиков никто не заметил и не остановил на площади, и они нырнули в один из узких переулков.

— Куда теперь? — шёпотом спросил Вендель так, словно бы они ещё находились в подвале.

— Посмотрим, что они роют на окраине? Может быть, увидим разрекламированное „чудесное оружие Гитлера“, о котором трепался в бомбоубежище этот Мунд.

— Нет никакого оружия. Да и откуда ему быть. Гитлер всегда, а особенно в последние годы, не любил учёных. Я это знаю точно. — Вендель положил ладонь на сердце, призывая ему верить. — Существует такой „список Гитлера“ — освобождённые от призыва: тысячи имён, там танцоры, артисты, киноактёры, астрологи, только не учёные.

— А может быть, всё-таки есть „чудо-оружие“, Вендель?

Зубова всё ещё терзали сомнения.

— „Новое оружие“ — это то, что мы видели — молодёжь и старики, отданные на заклание нацизму.

— Гитлер, конечно, нуждался в учёных, — сказал Зубов, — но он не любил их, как и любой невежественный диктатор. Не мог любить.

И, сказав это, Зубов вдруг удивился ходу мыслей и течению их спокойной беседы, словно бы они гуляли сейчас в Москве, по улице Горького, а не по фашистскому Шведту.

— Чего стоит весь этот бред догматизма, — оказал он Венделю, — с такими понятиями, как „арийская наука“, „неарийская наука“. Да и вообще научное мышление не может диктоваться каким-нибудь „фюрером“, который мнит себя всеобъемлющим специалистом во всех областях знаний.

Вендель выражал согласие тем, что энергично рубил воздух рукою. Он был возбуждён тем, что унидел и услышал в бомбоубежище.

— Мунд! — вдруг выкрикнул Вендель и остановился, как человек, которому гнев мешает идти. — Никто сильнее нас, немцев, не может ненавидеть этих наших соплеменников, таких, как Мунд! — заявил он Зубову, и в голосе его прозвучала созревшая ненависть и страсть ненависти.

…Так разговаривая, они выбрались из города вновь на шоссе, забитое беженцами, слились с толпой, а затем незаметно свернули в лес, где была спрятана рация. Вендель сразу же сел за неё, чтобы связаться с дивизией. Однако радиопередатчик разведотдела ответил не сразу. Зубов начал волноваться, пока Вендель минут десять выстукивал позывные, прося „Комету“ выйти на связь с „Бывалым“. Наконец-то Венделю ответила „Комета“.