Шрифт:
— Так то Турция, там тепло… — неопределенно ответил Трошкин, глядя на сугробы за окном.
…А через год попал я в слабосилку. Все оттого, что ты не шлешь посылку, —пел Трошкин доцентовским голосом, стоя в ванной комнате перед зеркалом.
Он выключил электробритву, подвинул лицо к зеркалу, изучая, и вдруг, сделав свирепые глаза, выкинул вперед два пальца.
— У-у… Глаза выколю!
Он вышел в комнату, где бабушка укладывала чемодан.
— Брюки от нового костюма я положила в чемодан. А пиджак надень — меньше помнется.
— Ладно.
— Наш Женечка будет самый красивый на симпозиуме! — крикнула бабушка маме.
— Мама! — позвала мама из кухни. — У тебя пирожки горят!
Бабушка устремилась на кухню, а Трошкин, воспользовавшись моментом, быстро вытащил из чемодана брюки, схватил пиджак и, приподняв сиденье дивана, сунул костюм туда…
Поезд шел, подрагивая на стыках рельсов, равнодушно стуча колесами. Трошкин и лейтенант Славин сидели друг против друга в купе международного вагона.
Славин экзаменовал Трошкина, тот нехотя отвечал, глядя из-под бандитской челочки на проплывающий за окном среднеазиатский пейзаж.
— Убегать? — спрашивал Славин.
— Канать, обрываться.
— Правильно… Сидеть в тюрьме?
— Чалиться.
— Квартирная кража?
— Срок лепить. Статья 145-я.
— Ограбление?
— Гоп-стоп. Статья 26-я.
— Девушка?
— Маруха, шалава, шмара.
— Нехороший человек?
— Падла.
— Хороший человек?
Трошкин задумался, достал из кармана записную книжку.
— Сейчас… — Он нашел в книжке нужное слово. — Зараза, — прочитал он и удивился: — Да, точно, зараза!
По улочкам небольшого среднеазиатского городка ехал милицейский «газик».
— Очень похож! — говорил в машине начальник тюрьмы майор Бейсембаев, с восхищением глядя на Трошкина.
— Поработали, — похвастал Славин. — А волосы?
— А что волосы? — не понял Бейсембаев.
— Парик! — торжествующе сказал Славин.
— Можно? — спросил майор.
— Можно, — без особой охоты разрешил Трошкин.
Бейсембаев взялся за челку и осторожно потянул.
— Да вы сильней дергайте, — сказал Славин. — Спецклей! Голову мыть можно!
— Очень натурально, — опять похвалил майор.
— Скажите, Хасан Османович, — спросил Славин. — Вы Белого хорошо знаете? И вот если б вас не предупредили, догадались бы вы, что перед вами не Доцент?
— Да как вам сказать… — Майор уклончиво улыбнулся. — Можно догадаться…
— Почему? — встревожился Славин.
Бейсембаев еще раз внимательно поглядел на Трошкина и сказал:
— Этот добрый, а тот злой…
Раздвинулись массивные ворота, и «газик» въехал в тюремный двор.
— Вот ваша «палата». — Славин отпер дверь и пропустил в пустую камеру Трошкина.
— А где моя кровать? — спросил Лжедоцент, оглядываясь по сторонам. Чувствовалось, что ему здесь не понравилось.
— Нары! — поправил Славин. — Вы должны занять лучшее место.
— А какое здесь лучшее?
— Я же вам говорил — возле окна! Вот здесь…
— Но тут чьи-то вещи.
— Сбросьте на пол. А хозяин придет, вот тут-то вы ему и скажете: «Канай отсюда, рога поотшибаю…» Помните?
— Помню, — с тоской сказал Трошкин.
Во дворе ударили в рельс.
— Ну все! — заторопился Славин. — Сейчас они вернутся с работы. — Оглядев в последний раз Трошкина, он пригладил ему челку и пошел из камеры, но возле двери остановился. — Если начнут бить — стучите в дверь…
Оставшись один, Трошкин снял чужие вещи с нар и аккуратно сложил на полу. Стянув рубашку, он сел на нары, закрыл глаза и стал шептать, как молитву:
— Ограбление — гоп-стоп. Сидеть в тюрьме — чалиться. Хороший человек — зараза…
В коридоре послышались топот, голоса. Загремел засов, дверь распахнулась, и в камеру ввалились заключенные. И тут Косой и Хмырь застыли: на нарах возле окна, скрестив руки и ноги, неподвижный и величественный, как языческий бог, сидел их великий кормчий — Доцент! Рубашки на нем не было, и все — и руки, и грудь, и спина были синими от наколок.