Работали по двое: Хмырь в паре с Трошкиным, а Косой с Али-Бабой. Производительность была неодинаковая: гора из батарей у первой пары была вдвое выше, чем у второй.

— Семьдесят первая. — Хмырь опустил очередную секцию.

— Сорок шестая… — так же шепотом отсчитал у себя Косой.

— Не сорок шестая, а тридцать вторая! — прошипел Хмырь, державший под контролем работу товарищей. — Филонишь, гад!

— Александр Александрович! — громким шепотом позвал Косой. — А Гаврила Петрович по фене ругается!

— Отставить разговоры! — приказал Трошкин и вдруг заорал на весь город Новокасимск: — А-а!! Ой, нога, нога!!

— Тише ты! — Хмырь в темноте зажал ему рот.

— Этот Василий Алибабаевич… — простонал Трошкин, — этот нехороший человек… на ногу мне батарею сбросил, падла!

У двери лежала последняя батарея, ее оттащили в сторону. Хмырь потянул дверь, она легко поддалась. Все вошли в игротеку.

— Здесь! — простонал Трошкин, указывая на тумбочку.

Хмырь присел на корточки и потянул на себя ящичек.

Косой нервно чиркал спичкой. Дрожащее пламя осветило пачку трехрублевок, рядом лежала брошюра «Алкоголизм и семья»…

Наступило утро.

Али-Баба и два разбойника мирно похрапывали на своих постелях.

Трошкин вытащил из-под подушки честно сворованные деньги, вышел из номера и заковылял вниз по лестнице.

— Товарищ марафонец, — обратилась к нему дежурная, — вас просили позвонить по этому телефону. — Она протянула ему записку.

— Ну где же он? — нетерпеливо спрашивал профессор Мальцев Славина, бегая по кабинету новокасимской милиции. — Может, они его убили?..

— В восемь тридцать вышел из гостиницы, в девять ноль-ноль приобрел в универмаге четыре тренировочных костюма. В девять пятнадцать переоделся в общественном туалете. В данный момент очень медленной скоростью направляется к нам…

Хмырь нервно шагал по номеру из угла в угол.

— За шмотками, говоришь, пошел? — сердито спросил он, останавливаясь перед лежащим в постели Косым.

— Ага, — зевнул Косой. — Жрать охота, — пожаловался он.

— Да? — Хмырь снова забегал по комнате. — А если он вовсе ушел? А если он вовсе не вернется, а?

За окном послышалась далекая трель милицейского свистка, Хмырь вздрогнул, на цыпочках подбежав к своей кровати, юркнул под одеяло.

— Ай-яй-яй! — вдруг зацокал языком на своей кровати Али-Баба. — Тьфу!

— Что плюешься, Вася? — спросил Косой.

— Шакал я паршивый! У детей деньги отнял, детский сад ограбил!

— Ишь какой культурный нашелся, — сказал Косой. — А когда ты у себя там на колонке бензин ослиной мочой разбавлял, не был паршивым?

— То бензин, а то дети! — Али-Баба вздохнул, встал и пошел.

— Ты куда, Вася? — забеспокоился Косой.

— В тюрьму. — Али-Баба снова вздохнул и вышел из номера.

— Продаст! Век воли не видать, продаст! — сообщил из-под одеяла Хмырь.

Косой спрыгнул с кровати, подбежал к двери и высунулся в коридор.

— Вась, а Вась! — тихонько позвал он удаляющегося по ковровой дорожке дезертира.

— Ну что? — Али-Баба нехотя остановился.

— У тебя какой срок был?

— Год. И три за побег… Четыре, а что?

— А теперь еще шесть дадут! — ласково пообещал Косой. — Статья 89, кража со взломом. Иди-иди, Вася!..

Али-Баба подумал, подумал… Потом горестно поцокал языком и пошел обратно в номер.

Отворилась дверь, и в кабинет, прихрамывая, вошел Трошкин. Он был небритый и усталый, под глазами лежали глубокие тени, синий тренировочный костюм был ему тесен.

Мальцев посмотрел на вошедшего, шагнул к нему, порывисто обнял:

— Евгений Иваныч, родной, а я думал, вас нет в живых.

— Ну, чего там… — Трошкин похлопал профессора по спине.

Славин тоже пожал руку Трошкину.

— Простите, Николай Георгиевич, — сказал он Мальцеву. — Времени у нас в обрез. Садитесь, Евгений Иваныч!

— Не хочу, — отказался Трошкин.

— Вот! — Лейтенант протянул Трошкину ведомость. — Распишитесь: деньги на четверых, суточные и квартирные. Одежда, — он показал на стул, где лежали пальто, сапоги, ушанки. Сверху лежала профессорская дубленка.