– Ты должен был спросить меня! Ты должен был спросить меня!
– я ненавидела слезы, которые вдруг заполнили мои глаза и то, как они душили мой голос. Я не хотела страдать. Я хотела быть злой. Злоба – это не так больно. Я повернулась и сделала то, чего никогда раньше не делала. Я ударила своего отца, так сильно, как могла, мой кулак врезался в его твердую грудь. Это не было пощечиной маленькой девочки. Я ударила его со всей силой, которую мне удалось собрать, желая сделать ему больно. Я била его снова и снова, пока не поняла, что он разрешает мне делать это, что он мог бы с легкостью схватить мои руки и остановить в любое время. Возможно, он даже желал, чтобы я сделала ему больно. Мои действия потеряли всякий смысл. Я остановилась и взглянула на него. Его лицо застыло. Он смотрел на меня широко распахнутыми глазами, не защищаясь от моего гнева. Он принял это так легко.

Это не вызвало у меня никакой симпатии. Лишь сделало меня еще злее. Это была моя боль, меня ограбили, отняв все те вещи, что я берегла. Как он смеет смотреть на меня, будто это он ранен? Я снова вытянула руки, но на этот раз чтобы оттолкнуть его. Я понурила голову, чтобы не видеть его. Когда он дотронулся одной рукой до моей щеки, а вторую положил на голову, я только напрягла мышцы и сжалась. Он вздохнул.

– Я делаю все возможное, Пчелка, иногда получается не правильно. Я спас то, что, на мой взгляд, было важно для тебя. Кода ты захочешь, скажи мне, мы заберем все эти вещи и перенесем в твою новую комнату. Я хотел устроить тебе сюрприз. Я думал, ты хотела бы иметь Желтые Покои. Я ошибся. Слишком большая перемена, слишком скорая, ты должна была сказать об этом.

Я не расслабила мышцы, но слушала.

– Ну что же. Чтобы для тебя не было сюрпризом, через пять дней мы с тобой едем в Дубы-на-Воде. Ревел оказался достаточно сообразительным, высказав предположение, что, возможно, ты сама захочешь выбрать ткани и материалы для зимних туник. И мы посетим сапожника, не будем ждать, пока он сам приедет к нам. Мне кажется, твои ноги выросли за год. Ревел сказал мне, что тебе нужны зимние сапоги и что тебе, также, понадобятся сапоги для верховой езды.

Я была достаточно потрясена, чтобы взглянуть на него. В его глазах по-прежнему отражалось страдание, однако он ласково сказал.

– Для меня это стало неожиданностью. Очень приятной.

Я снова опустила голову. Я не думала, что это для него что-то значит. Что ж, теперь я доказала ему, что могу ездить верхом, даже когда ни он, ни Риддл и не посчитали важным меня этому обучить. Тогда я поняла, насколько зла я была на них обоих, они всегда тратили больше времени на Шун, нежели на меня. Я хотела уцепиться за этот гнев и раздуть его сильнее. Но еще больше я хотела видеть в комнате, в которой я буду сегодня спать, руку моей мамы.

Я обратилась к полу. Я ненавидела заминку в моем голосе.

– Я хотела бы сейчас же вернуть свои вещи, пожалуйста. И хранить я буду их в своей комнате.

– Тогда так и поступим, - сказал он. Он встал. Я не протянула свою руку, а он не пытался ее взять. Но я вышла следом за ним из комнаты, которая когда-то принадлежала мне, комнаты, в которой умерла посланница.

Глава двадцать пятая. Кое-что для защиты

Во времена Королевы Декстроз Ловкой писцам в Замке Баккип была присвоена дополнительная задача: обучать любого «подготовленного» ребенка искусству письма. Как уже было сказано, она приняла такое решение по причине своей нелюбви к Писцу Мартину. Конечно, многие писцы Баккипа, которые пришли после Мартина, по большому счету, воспринимали это как наказание, а вовсе не как возложенную на них честь.

Из обязанностей писцов. Писец Федврен.

Итак, я снова допустил ошибку. Скверную. Я медленно шел по коридору, рядом со своей крошечной малышкой. Она не взяла меня за руку. Она шагала на расстоянии вытянутой руки от меня, и я знал, что это не случайность. Если бы боль измерялась степенью жара от огня, то от нее исходил лишь холод. Я был настолько уверен в правильности собственных поступков. Что она будет в восторге от своей новой комнаты и мебели, которая была подобрана специально под ее рост. Но своим стремлением оставить в тайне пропажу «гостьи» ото всех вокруг, я уничтожил множество памятных вещиц, незаменимых фрагментов ее детства.

Я забрал ее в свою спальню. Это место значительно отличалось от того, каким она застала его в прошлый раз. Я собрал всю свою одежду и постельные принадлежности и отправил в стирку. Слуга совершил два захода с огромной корзиной, брезгливо сморщив свой узкий нос. Тем вечером, когда я вернулся в свою комнату, мою перину уже проветрили и перевернули, и со всех поверхностей была сметена пыль, словом, в комнате было прибрано. Я не оставлял указаний на этот счет; я подозревал в этом Ревела. Той ночью я спал на постельном белье, вычищенном и отмытом от моего горестного пота, на подушках, которые не были залиты моими страдальческими слезами. Канделябры для свечей были начищены и с них был убран воск, а ночная рубашка, которую я надел была мягкой и чистой. Я почувствовал себя путешественником, который находился в долгом и трудном путешествии и прибыл в безликую гостиницу.