– А ты и не разбудил. Я проснулась, а тебя нет. Я ждала тебя. – Она говорила тихо, но не шепотом.

– Прости, – сказал я. Она ждала. – Чейд вызвал меня Скиллом.

Я не услышал, но почувствовал, как она вздохнула.
– Все в порядке?
– Спросила она меня тихо.

– Ничего не случилось, - заверил ее я.
– Просто страдающему бессонницей старику понадобилась компания.

– Мм, - протянула она.
– Я его прекрасно понимаю. Я больше не сплю так крепко, как в молодости.

– Как и я. Мы все стареем.

Она вздохнула и прильнула ко мне. Я обнял ее и закрыл глаза.

Она тихонько кашлянула.

– Раз ты не спишь... только если ты не устал.
– Она придвинулась ко мне с намеком, от чего у меня как обычно перехватило дыхание. Я улыбнулся в темноте. Такова была моя Молли, сколько я ее знал. Последнее время она была настолько задумчивой и тихой, что я начал бояться, что ненароком обидел ее чем-то. Но когда я спрашивал ее, она качала головой, отводила глаза и таинственно улыбалась.
– Я пока еще не готова тебе рассказать, - дразнила она. Чуть ранее в тот же день, я вошел в комнату, где она хранила мед и делала свечи, которыми пользовались мы сами. Когда я застал ее, Молли застыла, уставившись в пустоту, а, длинная свеча, которую она начала было делать, была позабыта.

Она снова кашлянула, и тут я сообразил, что это я витаю в облаках. Я поцеловал ее в шейку и она издала звук, похожий на мурлыканье.

Я притянул ее ближе.

– Я не устал. Надеюсь, что никогда не стану для этого слишком старым.

Следующие часы в этой комнате мы провели так, словно снова стали молодыми, разве что опыт проведенных вместе лет не оставил места для неловкости и сомнений. Однажды я слышал о менестреле, который похвалялся тем, что он был с тысячей женщин, каждую ночь - с новой. Он никогда не смог бы узнать то, что знал я: каково это быть с одной женщиной тысячу раз, и каждый раз испытывать с ней новое наслаждение, лучше прежнего. Теперь я понимал, что светилось в глазах пожилых пар, когда они смотрели друг на друга. Среди шумных семейных сборищ я не раз ловил взгляд Молли и, по тому, как она улыбалась и как касалась пальцами губ, я понимал, что она планирует сделать, когда мы останемся наедине. Наша близость была более могущественным любовным эликсиром, чем зелья, которыми лесная колдунья торгует на рынке.

Мы занимались любовью просто и приятно, с полной самоотдачей. После, разбросав волосы по моей груди, она прижалась ко мне сбоку, и, довольный и согретый ее теплом, я задремал. Она нежно шепнула, пощекотав дыханием мое ухо:

– Любовь моя?

– Мм?

– У нас будет ребенок.

Я распахнул глаза. Но не от радости, которую я когда-то надеялся ощутить, а от испуга. Я трижды глубоко вздохнул, пытаясь подобрать слова и упорядочить мысли. Ощущение было такое, будто я ступил из теплой воды у берега речки в холодную глубокую протоку. Будто я споткнулся и начал тонуть. Я ничего не сказал.

– Ты не спишь?
– настойчиво спросила она.

– Нет. А ты? Ты говоришь во сне, моя дорогая?
– я задавался вопросом, не уснула ли она и не вспомнились ли ей другое время и другой мужчина, которому она прошептала эти важные слова, в тот момент, когда они были правдой.

– Я не сплю.
– С легким раздражением она добавила: - Ты слышал, что я сказала?

– Я слышал, - собрался я наконец.
– Молли. Ты знаешь, что этого не может быть. Ты сама сказала, что то время, когда ты могла забеременеть, прошло. Прошли годы с тех пор, как...

– Я ошибалась!
– теперь в ее голосе отчетливо звучало раздражение. Она взяла меня за руку и положила ладонь себе на живот.
– Ты должен был заметить, что я поправилась. Я почувствовала, как ребенок двигается, Фитц. Я не хотела ничего говорить, пока не была абсолютно уверена. А теперь я уверена. Я знаю, что это странно, и понимаю, что кажется невозможным, чтобы я забеременела спустя столько лет после того, как у меня закончились менструации. Но я знаю, что не ошибаюсь. Я почувствовала, как ребенок шевелится. Я ношу твое дитя, Фитц. Еще до того, как кончится зима, у нас будет ребенок.

– О, Молли, - сказал я. Мой голос дрогнул, а когда я прижал ее к себе, мои руку тряслись. Я обнимал ее, целовал ее брови и глаза.

Она обвила меня руками.

– Я знала, что ты будешь рад. И удивлен, - сказала она, со счастливым видом устраиваясь рядом со мной.
– Я прикажу слугам принести колыбельку с чердака. Несколько дней назад я ее отыскала, она все еще там. Она сделана из полированного старого дуба и прекрасно сохранилась. Наконец-то ее используют по назначению! Пэйшенс была бы так рада узнать, что в Ивовом лесу наконец-то появится ребенок Видящих. Но ее детской я не воспользуюсь. Она слишком далеко от нашей спальни. Я подумываю обустроить одну из комнат внизу под детскую для меня и нашего ребенка. Может, Воробьиные покои. Я знаю, что когда наберу вес, то не захочу подниматься по лестнице...

Она продолжала говорить, безостановочно добавляя все больше деталей к своему плану, болтая о том, как она перенесет ширмы из старой швейной комнаты Пейшенс, что нужно как следует выбить гобелены и ковры, и о том, что она хочет, чтобы специально для нашего ребенка подготовили и выкрасили тонкую пряжу из овечьей шерсти. Я слушал ее, онемев от ужаса. Ее уносило от меня, мысли ее вращались вокруг того, что мне было недоступно. Я видел, как она постарела за последние несколько лет. Я замечал, что у нее отекают ноги, и что иногда она остнавливается на лестнице, чтобы перевести дыхание. Я слышал, как она неоднократно звала Тавию, служанку с кухни, именем матери. Последнее время Молли бралась за какое-то дело и забывала о нем, бросив его на полпути. Или, войдя в комнату, останавливалась и спрашивала меня: "Так, зачем же я сюда пришла?"