– Ах! Я разыщу его, – воскликнул Лекок. – Пусть даже для этого мне придется расспросить миллион сто тысяч человек, разгуливающих по Парижу!

Это было слишком опрометчивое обещание, и следователь, несмотря на все тревожные мысли, не мог не улыбнуться.

– Лишь бы, – продолжал Лекок, – лишь бы эта старая ведьма заговорила на следующем допросе!..

– Хорошо бы! Только она не заговорит.

Молодой полицейский покачал головой. Он и сам придерживался такого же мнения и не строил иллюзий. В уголках глаз вдовы Шюпен он сумел разглядеть эти складочки, свидетельствовавшие о глупом упрямстве старухи.

– Женщины никогда не говорят, – продолжал следователь. – А когда они с виду смиряются и вроде бы готовы на откровения, это означает, что они, как им кажется, нашли уловку, способную ввести следствие в заблуждение. Очевидность, по меньшей мере, подавляет самого упрямого мужчину. Она связывает его по рукам и ногам, и он перестает сопротивляться. Он признается. Женщина же смеется над очевидностью. Покажи ей свет, и она, закрыв глаза, скажет «темнота». Поверни ей голову к солнцу, которое своим ярким светом ослепит ее, она будет упорно твердить: «Ночь наступила». В зависимости от своего социального положения по рождению мужчины придумывают и разрабатывают различные системы защиты. У женщин же одна линия защиты, к каким бы слоям общества они ни принадлежали. Они по-прежнему все отрицают, плачут… Когда на следующем допросе я нажму на старуху Шюпен, она, будьте уверены, найдет для меня слезы…

Дрожа от нетерпения, следователь топнул ногой. Напрасно он искал в своем арсенале способы нападения. Он не находил оружия, способного подавить столь упорное сопротивление.

– Если бы только я понял, какие мотивы движут этой старой женщиной, – продолжал следователь. – Но у меня нет ни одного намека! Кто мне скажет, в чьих интересах она молчит?.. Защищает ли она свое дело?.. Сообщница ли она? Кто нам скажет, не помогала ли она убийце готовить западню?

– Да, – медленно ответил Лекок, – да, подобное предположение само собой приходит на ум. Но если мы его примем, разве мы не отбросим первоначальные выводы, сделанные господином следователем?.. Если старуха Шюпен – сообщница, значит, убийца не тот человек, которого мы подозреваем. Он просто хочет им казаться…

Похоже, это замечание убедило господина Семюлле.

– Тогда что? – воскликнул он. – Что?

У молодого полицейского сложилось собственное мнение. Но разве он мог принимать решение, он – обыкновенный служака Сыскной полиции, когда колебался сам магистрат? Он понимал, что положение требовало от него смиренности, и сказал сдержанным тоном:

– А что, если мнимый пьяница заморочил голову старухе Шюпен, внушив ей самые радужные надежды? А что, если он пообещал ей денег? Кругленькую сумму?..

Лекок замолчал. В этот момент вернулся секретарь. За ним шел жандарм. Жандарм почтительно остановился на пороге, поставив каблуки на одной линии, приложив правую ладонь к козырьку кивера, тыльной стороной вперед, держа локоть на уровне глаз… Как и положено по уставу.

– Господин директор тюрьмы, – сказал следователю жандарм, – прислал меня, чтобы спросить, должен ли он держать вдову Шюпен в одиночке. От такой меры она приходит в отчаяние.

Господин Семюлле на минуту задумался.

– Разумеется, – пробормотал он, отвечая на какое-то угрызение совести, – разумеется, это усугубляет наказание, но если я позволю этой женщине общаться с другими заключенными, то такая закоренелая рецидивистка, как она, наверняка найдет способ передать записку на волю… Такого нельзя допустить, интересы следствия и правда превыше всего.

Последнее соображение возобладало.

– Очень важно, – распорядился он, – чтобы заключенная оставалась в одиночке до нового приказа.

Жандарм опустил руку, занесенную в приветствии, отвел правую ногу на три дюйма за левый каблук, повернулся и удалился обычным шагом.

Когда дверь закрылась, улыбающийся секретарь вытащил из кармана широкий конверт.

– Вот, – сказал он, – сообщения от господина директора тюрьмы.

Господин Семюлле вскрыл печать и громко прочитал:

«Не осмеливаюсь советовать господину следователю принимать серьезные меры предосторожности, когда он будет допрашивать заключенного Мая. После неудавшейся попытки самоубийства заключенный находился в состоянии такого сильного возбуждения, что ему пришлось надевать смирительную рубашку. Всю ночь он не сомкнул глаз, а жандармы, охранявшие его, были готовы к тому, что новый приступ безумия может начаться в любую минуту. Тем не менее он не произнес ни слова.

Когда сегодня утром ему принесли еду, он с ужасом оттолкнул ее. Я недалек от мысли, что он хочет умереть от голода. Мне редко доводилось видеть более опасного злоумышленника. Я считаю его способным на самые жуткие крайности…»

– Черт возьми! – воскликнул секретарь, чья улыбка тут же погасла. – На месте господина следователя я приказал бы солдатам, которые приведут этого парня, остаться.

– Что?! И это говорите вы, Гоге, – мягко сказал господин Семюлле, – вы, бывалый секретарь, а говорите такое. Вы боитесь?..