Я говорил себе: «Май, мальчик мой, ты не записан ни в один из правительственных реестров, значит, тебе не придется испытывать судьбу, значит, тебя не заберут в солдаты». В мои намерения отнюдь не входило становиться солдатом. Да я ни за какие коврижки не завербовался бы!

Намного позже, когда я вышел из призывного возраста, один человек, знающий законы, сказал мне, что если я попробую восстановить свое гражданское состояние, у меня возникнут крупные неприятности. И тогда я решил жить на птичьих правах.

Быть никем – это и хорошо, и плохо. Я не служил, это правда, но у меня никогда не было документов.

Ах!.. Я попадал в тюрьму чаще, чем мне хотелось бы, но, поскольку я никогда ни в чем не был виновен, мне удавалось выкручиваться… Вот почему у меня нет имен, и я не знаю, где родился…

Если у правды есть особый акцент, как утверждают моралисты, то убийца нашел его. Голос, жесты, взгляды, выражение лица – все соответствовало одно другому. Ни одно слово из его длинного рассказа не прозвучало фальшиво.

– А теперь, – холодно сказал господин Семюлле, – ответьте, на какие средства вы живете.

По озадаченному выражению лица убийцы можно было подумать, что он рассчитывал на то, что его красноречие мгновенно распахнет перед ним двери тюрьмы.

– У меня есть ремесло, – жалобно ответил убийца, – то, которому меня научила мамаша Тренгло. Я им живу и жил во Франции и в других местах.

Следователь решил, что он нашел брешь в системе защиты подозреваемого.

– Вы жили за границей? – спросил он.

– Немного!.. Вот уже шестнадцать лет, как я работаю то в Германии, то в Англии вместе с труппой господина Симпсона.

– Итак, вы циркач. И почему же при таком ремесле у вас столь белые и ухоженные руки?

Отнюдь не смутившись, подозреваемый вытянул руки вперед и посмотрел на них с явным удовольствием.

– Это правда, – сказал он, – они красивые… А все потому, что я за ними ухаживаю…

– Значит, вас содержат, но вы ничего не делаете?

– Ах!.. Вовсе нет!.. Понимаете, господин следователь, в мои обязанности входит разговаривать с публикой, чтобы «ввернуть комплимент», заговорить зубы… Не хочу хвастаться, но мне это хорошо удается.

Господин Семюлле погладил себя по подбородку, что всегда делал, когда ему казалось, что подозреваемый запутался в собственной лжи.

– В таком случае, – сказал он, – продемонстрируйте мне ваш талант.

– О!.. – воскликнул подозреваемый, решив, что следователь пошутил. – О!..

– Сделайте то, о чем я прошу, – продолжал настаивать следователь.

Убийца не стал упираться. В ту же секунду его подвижное лицо приобрело новое выражение. На нем отразилась причудливая смесь глупости, бесстыдства, иронии.

Вместо палочки он взял линейку со стола следователя и пронзительным, искаженным голосом, в котором слышались шутовские интонации, начал:

– Смолкни, музыка!.. А ты, дурная башка, закрой рот!.. Итак, дамы и господа, наступил час, момент и мгновение большого и уникального представления. Театр, которому нет равных в мире, покажет вам прыжки на трапеции и танцы на канате, акробатические номера, другие упражнения, демонстрирующие изящество, гибкость и силу при помощи столичных артистов, которые имеют честь…

– Хватит!.. – прервал подозреваемого следователь. – Вы это могли произносить во Франции, но в Германии?..

– Разумеется, я там говорил на языке страны.

– Так говорите же!.. – велел господин Семюлле. Немецкий язык был его родным языком.

Подозреваемый сбросил маску глупого простака, напустил на себя комичную напыщенность и без малейших колебаний произнес патетическим тоном:

– Mit Bewilligung der hochl"oblichen Obrigkeit wird heute vor hiesiger ehrenwerthen B"urgerschaft zum erstenmal aufgef"uhrt… Genovefa, oder die [8] …

– Довольно, – суровым тоном произнес следователь.

Он встал, скрывая свое разочарование, и добавил:

– Сейчас мы позовем переводчика, который нам скажет, изъясняетесь ли вы столь же легко и на английском.

При этих словах Лекок скромно выступил вперед:

– Я знаю английский, – сказал он.

– Замечательно. Подозреваемый, вы слышали, что я сказал?

Убийца вновь преобразился. Теперь на его лице читались британские равнодушие и суровость. Жесты стали скованными и размеренными. Серьезным тоном он начал: