За это… И убийца щелкнул ногтем большого пальца по зубам.

– Тем не менее, – продолжал он, – меня арестовали, и со мной обращаются как с убийцей. Когда я оказался в этом каменном гробу, который вы называете «одиночной камерой», я испугался, потерял голову. И я сказал себе: «Раз, мой мальчик, тебя похоронили заживо, тебе необходимо умереть. Причем быстро, чтобы не страдать».

И я решил удушить себя. Моя смерть никому не навредила бы. У меня нет ни жены, ни малышей, которые рассчитывали бы на работу моих рук. Я принадлежу только себе самому. Однако, пустив мне кровь, на меня надели смирительную рубашку, как на сумасшедшего. Как на сумасшедшего! Я думал, что и вправду сойду с ума. Всю ночь тюремщики провели в моей камере, как дети, которые мучают животное, сидящее на цепи. Они щупали, разглядывали меня, подносили свечу к моим глазам…

Все это подозреваемый говорил с искренней горечью в голосе, но без гнева, страстно, но не высокопарно, как говорят о вещах, которые глубоко запали в душу. Следователю и молодому полицейскому одновременно в голову пришла одна и та же мысль.

– А он сильный человек, – думали они, – его не так-то легко сломить.

Немного поразмыслив, господин Семюлле сказал:

– До определенной степени можно объяснить тот отчаянный поступок, на который вы решились, попав в тюрьму. Но позднее, сегодня утром, вы отказались принимать пищу, которую вам принесли…

При этих словах хмурое лицо мужчины внезапно прояснилось. Иронично сощурив глаза, он рассмеялся. Это был здоровый, веселый, искренний, звонкий смех.

– Это, – сказал он, – совершенно другое дело. Разумеется, я отказался, но вы сами поймете почему… У меня были связаны руки, и тюремщики решили меня покормить, как кормилица кормит своего питомца из бутылочки. Но нет!.. Я изо всех сил сжал губы. Один из тюремщиков попытался открыть мне рот, чтобы засунуть туда ложку, как открывают пасть больной собаке, заставляя ее проглотить лекарство… Черт возьми!.. Этого я попытался укусить, было дело… Если бы его палец оказался между моих зубов, он там бы и остался. Именно поэтому они принялись поднимать руки к небу и приговаривать, показывая на меня: «Какой опасный преступник! Редкостный мерзавец!»

Казалось, это были приятные для подозреваемого воспоминания, поскольку он еще громче рассмеялся, к великому изумлению Лекока и к вящему возмущению славного Гоге, секретаря. Господин Семюлле с трудом скрывал свое удивление.

– Надеюсь, вы достаточно разумный человек, – сказал следователь, – чтобы таить злобу на людей, которые, связав вас, выполнили приказ своего начальства и к тому же хотели просто уберечь вас от вашего собственного неистовства.

– Хм! – фыркнул подозреваемый, став серьезным. – Я до сих пор немного сержусь на них, и если бы я встретил кого-нибудь в темном месте… Но это пройдет, я знаю… У меня желчи не больше, чем у цыпленка.

– Впрочем, только от вас зависит, как с вами будут обращаться. Ведите себя спокойно, и на вас не станут надевать смирительную рубашку. Главное, надо быть спокойным…

Убийца грустно покачал головой.

– Я буду хорошо себя вести, – сказал он. – Хотя это ужасно – сидеть в тюрьме, когда ты не сделал ничего дурного. Если бы я был с товарищами, мы бы разговаривали и время бежало бы незаметно. Но оставаться одному, совсем одному, в холодной дыре, где ничего не слышишь… Это ужасно. Там так сыро, что вода течет по стенам. Можно подумать, что это настоящие слезы, человеческие слезы, которые сочатся из камня…

Следователь нагнулся над столом, чтобы кое-что записать. Его поразило слово «товарищи», и он решил позднее найти ему объяснение.

– Если вы невиновны, – продолжал господин Семюлле, – вас скоро выпустят. Но сначала нужно установить вашу невиновность.

– Что я должен для этого сделать?

– Сказать правду, всю правду. Отвечать искренне, без недомолвок, без задних мыслей на все вопросы, которые я вам буду задавать.

– Ну, в этом вы можете на меня рассчитывать.

Подозреваемый уже поднял руку, чтобы перед Богом и людьми засвидетельствовать свою добрую волю, но господин Семюлле велел опустить ее, сказав:

– Подозреваемые не приносят клятвы…

– Надо же! – удивился мужчина. – Как странно…

Делая вид, будто позволяет подозреваемому теряться в догадках, следователь не сводил с него глаз. Своими предварительными вопросами господин Семюлле хотел успокоить подозреваемого, расположить его к себе, устранить недоверие. Он считал, что цель, которую поставил перед собой, достигнута.

– Еще раз, – продолжал следователь, – сосредоточьтесь и помните, что ваша свобода зависит от вашей честности. Ваша фамилия?

– Май.

– Ваши имена?

– У меня их нет.

– Так не бывает.

Подозреваемый жестом выдал нетерпение, но тут же овладел собой.

– Вот уже третий раз, – сказал он, – как со вчерашнего вечера мне об этом твердят. Тем не менее я говорю правду. Если бы я врал, мне было бы проще вам сказать, что меня зовут Пьером, Жаном или Жаком… Но врать не в моих привычках. У меня нет имен – это правда. Если бы вы спросили о кличках, это другое дело. У меня их много.

– Какие же?